Глава 4
Вступление.
Город Фиатира, расположенный в Малой Азии, был основан в 280 г. до х. э. одним из полководцев Александра Македонского. Главным божеством города была богиня с зубчатой короной на голове. Город славился своей торговлей и большим количеством торговых гильдий, а также, производством багряницы и различных красителей. В настоящее время на месте Фиатиры расположено селение Ак-Хиссар, в котором проживают несколько тысяч человек, в основном, греки, армяне и турки. Интересно также отметить, что известность городу придавала значительную часть времени, женщина-оракул Самбате. В переводе Фиатира обозначает “неутомимая жертва”. В Фиатирский период церкви мы встретимся со всеми этими небольшими, на первый взгляд, особенностями этого города, но в символическом значении. Мы встретимся с женщиной, имеющей громадную власть, пред которой как пред богиней будут склоняться люди, и голова которой будет увенчана мирской короной, а на её плечах будет одета багряница, изготовлением которой так славилась Фиатира. Эта женщина будет изрекать особые пророчества, учения, которым будет следовать почти весь мир…
I Раздел.
История церкви.
Преемники кесарей.
В 330 году столица Римской империи была перенесена из древнего Рима в новый Рим, в Константинополь [История Древнего Рима. Указ. соч. С. 330]. Высшие аристократы, чиновники потянулись из старой столицы в новую, поближе к солнцу, к императору. Возле последнего группируются на берегах Босфора и религиозные руководители христианских церквей восточных провинций империи во главе с Константинопольским патриархом. С тех пор, и вплоть до падения Византийской империи в 1453 году восточная христианская церковь (православие) всегда будет находиться в зависимом от светского правительства положении, что было явлено уже во времена Константина, который, как мы видели, даже оставаясь язычником, руководил церковью. Это зависимое от государственной власти положение будет передано и в те страны, которые примут христианство из Византии — Болгарию, Сербию, Русь (подробно об этом — см. ниже). “Патриарх в Византии не смел и помыслить о светской власти, могущей сложиться наряду с императорской, самое большое, на что он мог рассчитывать, так это на усиление политического влияния на императора, однако, император даже в церковных делах подчинил его себе” [Гергей. Указ. соч. С. 47]. “На западе это было иначе. Римские епископы к этому времени выставляли напоказ свою независимость и воинствующий дух папства, который в грядущие столетия достиг невероятного расцвета. В прямой противоположности находились ближневосточные епископы, в силу своей зависимости от двора и их постоянных распрей с кесарями и выяснений отношений. Притом присутствие властителей мира отодвигало на второй план достоинство епископов, тогда как в Риме никто не заслонял сан епископа и не ущемлял их престижа и авторитета. Перенесение резиденции кесарей в Константинополь оказалось, таким образом, благоприятным для расцвета церковной власти Рима, как, впрочем, и то обстоятельство, что он все ещё почитался столицей мира” [Миллер. Указ. соч. Т. 1. С. 359]. Итак, первый фактор, обусловивший и благоприятствовавший зарождению на развалинах римской империи могущества папства состоял в том, что столица была перенесена из Рима и папы, таким образом, были лишены в отличии от константинопольского патриарха опёки и контроля государственной власти. Второй фактор, способствующий зарождению новой духовно-политической империи состоял в том, что после отъезда императора и сановников из Рима папа остался фактическим хозяином города, жители которого (а порой и почти всей Италии) теперь с ним связывали сохранение своей жизни и благополучия перед лицом постоянных варварских набегов, опустошавших Италию и другие западные провинции государства. “Византия, занятая вопросами собственной обороны, могла оказать Италии, попавшей в круговорот великого переселения народов, лишь незначительную помощь. Тем самым римский епископ все более становился фактическим защитником города Рима и Италии” [Гергей. Указ. соч. С. 47]. Так, благодаря его вмешательству, были довольно успешно проведены переговоры с гуннами, остановившимися в продвижении по Италии и с вандалами, которые хотя и разграбили Рим (455 г.), но не уничтожили жителей. “Могущество духовенства на Западе пережило систему, при которой оно возросло. Во время варварских нашествий оно часто выступало вперед, и не без успеха, для ходатайства о своих паствах. Завоеватели видели в нем сильную установившуюся корпорацию, имевшую важное значение, как вследствии священного характера своего служения, так и вследствии гражданского влияния. При учреждении новых государств церковь, обыкновенно, выступала посредницей между победителями и побежденными…” [Робертсон. Указ. соч. Т. 1. С. 515]. Варварские же государства в то время быстро образовывались и порой ещё быстрее разваливались и потому посредничество церкви между ними и населением умирающей империи было необходимо, а, значит, авторитет церкви рос, как в глазах завоевателей, так и побежденных. Третий фактор состоял в богатстве папства, сумевшего его сохранить в этот страшный период разрухи благодаря своему посредническому статусу. “Во времена вторжения варваров, когда Италию рвали на куски готы, гунны, вандалы и лангобарды, папы превратились в фактических руководителей итальянской аристократии (формирующихся феодальных владельцев поместий). После краха римской центральной власти функции управления государственной властью в городах взяли на себя епископы… папы смогли сосредоточить в своих руках, централизовать и организовать те громадные землевладения, которые были перепоручены отдельными землевладельцами церкви потому, что те считали выгодным отдать под защиту церкви себя и свои владения, став вассалами церкви и папы. Так как папы стали владеть землёй, вступили с людьми во взаимозависимые отношения и получили в своё распоряжение огромные запасы хлеба и продовольствия, они смогли распространить своё влияние на итальянскую аристократию… Во главе отдельных поместий он (т.е. папа — прим. А.О.) поставил в качестве управляющих своих хорошо подготовленных римских священников, за которыми установил строгий контроль” [Гергей. Указ. соч. С. 55, 56, 57]. “… преимуществу, признаваемому большинством церквей за церковью Рима, много способствовали материальные причины. Римская церковь была чрезвычайно богата; её владения, искусно управляемые, служили другим церквам фондом для помощи в пропаганде… Общая сокровищница христианства до некоторой степени находилась в Риме” [Раннее христианство. Указ. соч. Т. 2. С. 71]. “В их руках сосредотачивались богатства; десятины узаконены были особыми канонами, и им передавались по наследству большие пожертвования земли” [Робертсон. Указ. соч. Т. 1. С. 515]. Благодаря этим богатствам, собранным у верующих, папство во дни войн и голодоморов раздавало средства людям, повышая свой авторитет и власть. “Доходы и продукция, получаемая от хорошо организованных богатых владений, дали возможность папе проявлять благотворительность, заботится об Италии и Риме. Вместо государственного попечительства бедных появилась диакония — церковная служба милосердия. Папа создал экономическую мощь папства и тем самым обосновал свои претензии на светскую власть. Папская служба милосердия способствовала тому, что папа приобрёл в римской городской администрации решающее влияние и принял на себя исполнение значительной части государственных функций. Это нашло своё выражение, также, в том, что… население Рима… избрало папу своим первосвященником (Pontifex Maximus)” [Гергей. Указ. соч. С. 57]. Богатству папства способствовало и то, что “в начале V века церковь заполучила в свои руки владения языческих храмов и святых мест” [Гергей. Указ. соч. С. 39]. Четвертая причина, обусловившая рост папского могущества состояла в том, что на момент распада Западной Римской империи, когда в упадок пришла наука, искусство, культура, судопроизводство “Духовенство было единственным обладателем учёности, оно представляло собою деятелей цивилизации, преобразователей закона, авторизованных защитников слабых; оно наблюдало за отправлением правосудия, и часто употреблялось в качестве посланников и примирителей между князьями” [Робертсон. Указ. соч. Т. 1. С. 515]. Зарождающимся варварским королевствам было необходимо для упрочения своей государственности заложить основы судопроизводства и образования. К тому же, правители варварских королевств, как и римские императоры, поняли, что церковь, сплочённая жесткой властью пап, является прекрасным институтом, с помощью которого можно будет стабилизировать и их ещё весьма шаткие королевства. Пятый фактор, способствующий распространению влияния римского престола, состоял в том, что как и во времена любого кризиса, особенного того, что был в те годы, т.е. распад не просто колоссальной державы, но и смена всей экономической, общественной формации, на почве глубокого упадка нравственности, науки и искусства расцветают суеверия. И папы весьма хорошо сыграли на этом. Именно в это время, как уже отмечалось выше, в церковь входит поклонение чудодейственным мощам, различным святыням, к которым устремляются толпы паломников. Монастыри, которые быстро основываются в то время, становятся обладателями великих реликвий, привлекая толпы суеверных людей. “Церковь и особенно монашеские ордена были озабочены организацией паломничества. Они вели нечто вроде туристической пропаганды, которая была способна обеспечить популярность того или иного места поклонения… Монашеские ордена устраивали паломничества… группы паломников достигали 700 и более человек… Монахи разрабатывали маршрут, остановки в пути, обеспечивали гостиничное обслуживание… Они публиковали путеводители (!)” [Мулен Л. Повседневная жизнь средневековых монахов Западной Европы. М.: Молодая гвардия, Классик, 2002. С. 271—272]. Словом, это был весьма разумно и всесторонне, как бы мы сейчас сказали, продуманный бизнес. При этом меньше всего обращалось внимание на искренность самого обета и духовное состояние паломника. “… обеты не всегда были столь чистыми и добровольными, как считают те, кто лелеет мистический образ эпохи Средневековья… даже… существовала мода на паломничества” [Мулен. Указ. соч. С. 270—271]. Мы уже приводили данные, как при монастырях устраивались целые мастерские для производства реликвий. Ореолом чудес окружались и многие из духовенства [Робертсон. Указ. соч. Т. 1. С. 515], что наряду с ажиотажем вокруг реликвий не могло не способствовать росту влияния церкви и папства. Шестой фактор, который всегда использовался папами, состоял в том, что они провозглашали себя прямыми правопреемниками и наследниками апостола Петра, которого и до сих пор называют первым римским папой. Они так же утверждают, базируясь на словах Христа: “И Я говорю тебе: ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее; и дам тебе ключи Царства Небесного: и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах , и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах” (Мф. 16:18—19), что именно на Петре Бог основал церковь и что именно ему дал ключи от Царства Небесного, которые затем перешли в ведение католической церкви и папы. “Решающим фактором продвижения и укрепления этой власти является вера в то, что сам Пётр является основателем римского епископского престола. Римские епископы утверждали, что их преимущество основано не столько на величине города, сколько на прямом непосредственном установлении их должности самим апостолом Петром. Петр же занимал первый ранг среди апостолов и его первенство, как утверждалось, перешло на римских епископов” [Миллер. Указ. соч. Т. 1. С. 359]. Уже в 382 году папа Димас на Римском соборе впервые в истории назвал Рим Апостольским престолом [Гергей. Указ. соч. С. 39]. В 402 году папа Иннокентий I “выдвинул новое учение о силе и преимуществе латинской церкви. До этого момента не было ещё законодательного признания преимущества Рима” [Миллер. Указ. соч. Т. 1. С. 360]. Хотя ещё и раньше папы претендовали и открыто заявляли о своих притязаниях на верховную власть в христианстве. Так в 196 году папа Виктор решил принудить церкви Малой Азии следовать ряду обычаев, вошедших в употребление в Риме, но о которых и упоминания не было и в помине в апостольские времена. “Азиатские церкви упорствовали в своём старом обычае. Рим, ревниво жаждавший единства (единства в понятии Рима и под главенством папы — прим. А.О.), решил их принудить. По приглашению папы Виктора были созваны собрания епископов; началась деятельная переписка. Но азиатские епископы, сильные традицией двух апостолов и стольких знаменитых людей, не захотели уступить. Старый Поликарп, епископ города Эфеса (ученик самого апостола Иоанна, о героической гибели которого мы писали в главе о Смирнском периоде истории церкви), написал от их имени довольно резкое послание Виктору и римской церкви. Что папство уже действительно и прочно зародилось, доказывало невероятное намерение, внушенное Виктору жесткими выражениями этого письма. Он вздумал отлучить, отделить от вселенской церкви самую славную провинцию за то, что своими традициями она не склонялась перед римской дисциплиной. Он издал декрет, в силу которого церкви Азии отрешались от общины христиан” [Раннее христианство. Указ. соч. Т. 2. С. 73—74]. Подвергнуть отлучению от церкви учеников самих апостолов, верных христиан, только за то, что они придерживаются того, что делали и исповедывали ученики Христа, а не папа! И если им тогда это отлучение ослушников привести в полное исполнение не удалось, то сейчас для проведения подобной акции препятствий уже почти не было. Говоря о претензии папы на преемственность власти от апостола Петра и на историческое главенство Рима, как центра христианства, необходимо отметить, что все без исключения историки (кроме католических разумеется), жившие в разное время, в разных странах, придерживающиеся различных религиозных убеждений от христианских и до атеизма и восточных религий, говорят о её полной исторической несостоятельности. Ибо в Ефесский и Смирнский периоды авторитет римского епископа был нисколько не больше, чем авторитет епископов Александрии, Антиохии, Иерусалима, позже Константинополя, которые, кстати, как мы уже упоминали, также именовались папами. Не находят папские притязания и Библейского подтверждения. “Самым важным аргументом здесь ещё со времен ранней Церкви было то, что Христос выделил Петра, которому в будущем суждено было стать первым епископом Рима, среди других апостолов, сказав, что Петр будет камнем, на котором Он построит Свою церковь (Мф. 16:18), и дал Петру ключи от Царства (Мф. 16:19), а позже именно ему поручил пасти Его стадо (Ин. 21:15—19). Однако следует учесть, что в Евангелии от Матфея Христос использовал два разных слова для обозначения камня. Христос звал Петра petros, а камень на котором Он построит Свою Церковь, Он назвал petra — живой камень. Слово petros, которое применялось к Петру — мужского рода, тогда как petra — женского… назвав Петра камнем, Иисус имел в виду твёрдость Петра в отношении к Нему, Христу, „Сыну Бога Живого“… Христос призывал Петра заботиться о Его стаде после Воскресения в знак прощения измены. Надо помнить, что власть, сходная с той, которая была дана Петру (Мф. 16:19), предназначалась в равной степени и другим апостолам (Ин. 20:19—23). Пётр сам в Первом послании с очевидной ясностью сказал, что не он, но Христос является основанием Церкви (1Петра 2:6—8). Павел, например, не считал Петра выше по положению и не боялся упрекать ему, когда Пётр из-за своих колебаний стал действовать заодно с иудаистами в Галатии” [Кернс. Указ. соч. С. 91]. В апостольский же период наибольшим авторитетом пользовался старейший из апостолов — Иаков. Однако, после того как Иерусалим в 70 году х. э. был разрушен римлянами, Константинополь вместе с церковью подпал под полную власть императоров, а Антиохия и Александрия потеряли значение, а позже и вообще были завоёваны арабами, претензии римского епископа оспаривать было уже некому. Так же восточнохристианские церкви весьма ослабили различные ереси, вкрадывавшиеся в христианство (арианство, пелагианство, несторианство и т.д.). Словом, даже враги Рима признали первенство его епископа. Все эти основные факторы привели к тому, что “вскоре Рим стал претендовать не только на церковное господство, но и на политическое главенство. В церковном отношении он утверждал: 1) Римский епископ есть беспорочный судия во всех вопросах учения; 2) Он имеет беспрекословную власть созывать и проводить все объединённые церковные соборы, председательствовать на них и вести их; 3) Он имеет право издавать церковные уставы; 4) Всякий, отказывающийся иметь общение с римской церковью, виновен в расколе и в церковных распрях” [Миллер. Указ. соч. Т. 1. С. 359]. Рим вёл активную миссионерскую работу, обращая при помощи весьма сомнительных методов (вводя статуи в церкви, святые реликвии, культ святых) тысячи язычников-варваров. Словом, на развалинах Рима появилась новая сила, новая всемирная империя. Однако тут возникло неожиданное препятствие. Дело в том, что последователи епископа Ария ещё имели огромный вес в стране и сотни тысяч последователей. Они также вели весьма активную миссионерскую деятельность, особенно среди германских племён. И вот в ходе неё им удалось обратить в арианство три могучих племени — герулов, остготов и вандалов, которые вместе с ещё семью (франки, аллеманы, бургунды, свевы, вестготы, англы, лангобарды), поделили между собой Западную Римскую империю. Эти три племени, основавшие свои королевства, в отличии от других племён твёрдо держались арианства, несмотря на все попытки папы склонить их под свой скипетр. И если вначале отношения были просто натянутыми, то вскоре перешли в открытое преследование варварскими королями пап и его епископов, сменившееся позже настоящей религиозной войной. “Между обоими институтами и конфессиями, все резче отличавшимися друг от друга в догматическом отношении, не было никакого подобия мирного сосуществования. Поэтому борьба — открыто и подспудно — должна была продолжаться до тех пор, пока одна из этих церквей не будет окончательно повержена и тем самым не очистит место для другой” [Диснер Г.-И. Королевство вандалов. СПб.: Евразия, 2002. С. 165]. И борьба, ставкой в которой стало само существование папства, началась не на жизнь, а на смерть. Амбиции римских первосвященников, желавших полного контроля над всеми верующими, достигаемого если не словом убеждения, то мечём, ввергли Средиземноморье в войну, продолжавшуюся более 60 лет.
538 год.
Первое из арианских государств, королевство герулов, противодействовавшее папскому могуществу, было сокрушено в 493 году (подробно об этом см. главу “Варвар, погасивший солнце. На берегах Азовского моря.” данной книги). Его победителями были остготы, также ариане, но которые в отличии от герулов имели лучшую организацию и крепкую королевскую власть, которая контролировала Италию, т.е. сердце папства. И если вначале король остготов Теодорих более-менее спокойно относился к католичеству, то со временем он и его преемники стали притеснять папу, всё более и более ограничивая его влияние, причём не только в светской, но и в духовной власти. Население, видя, что правящая династия исповедует и поддерживает арианство, так же начало склоняться к данному вероисповеданию. Власть папы таяла на глазах. Ещё с большими угнетениями и прямыми гонениями папство столкнулось в средиземноморской Африке, одном из своих главных оплотов, где образовалось государство вандалов, правители которого не только исповедывали арианство, но и начали систематические гонения на папских приверженцев, прекрасно понимая, что папа, претендуя на мировое господство и опираясь на союз с Византией, мечтает уничтожить их точно так же, как и остготов. В виду общей угрозы арианские королевства остготов и вандалов заключают между собой союз, скрепленный брачными узами представителей двух королевских династий [Кулаковский Ю.А. История Византии. В 2т. СПб.: Алетейя, 1996. Т. 2. С. 88]. Идеологической своей опорой они сделали арианскую церковь. Арианская церковь обогатилась прежде всего культовыми и хозяйственными зданиями ортодоксальной церкви и её обширными земельными владениями. Из летописных источников постоянно создаётся впечатление, что арианское духовенство, проживавшее не только в Карфагене, но и по всей стране, было чрезвычайно состоятельно [Диснер. Указ. соч. С. 70—71]. “За ортодоксальные (т.е. католические — прим. А.О.) убеждения многие служилые люди потеряли своё денежное или натуральное вознаграждение и были приговорены к унизительным каторжным работам; у других была конфискована собственность, а сами они были отправлены в ссылку на Сицилию или Сардинию. Некоторых устранили по приказу короля, казнив их через сожжение или другими жестокими способами… при этом возраст или высокое положение жертвы не служили препятствием. Так был позорно казнён королевский канцлер Хельдика… его жена та же была приговорена к смертной казни… В конце концов король жестоко покарал арианских священников… Он считал, что должен непременно заручиться идеологической поддержкой арианской церкви, и поэтому предоставил ей большие возможности, прежде всего финансовые, в ответ он ожидал безоговорочной преданности себе и своей политике” [Диснер. Указ. соч. С. 93]. Различные вандальские короли применяли разные методы в борьбе с католичеством. Так король Гонорих (477—484) силой “принуждал их принимать арианскую веру, если же обнаруживались не желающие подчиняться ему по доброй воле, тех он сжигал или предавал смерти разными способами; многим он велел отрезать язык” [Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история. М.: Наука, 1993. Война с вандалами. Книга 1, VIII, 4. С. 197]. Его преемник Трасамунд (496—523) “вынуждал христиан менять свою веру… предлагая им за это почести, высокие должности и одаривая деньгами… Когда кто-либо случайно или умышленно совершал тяжкое преступление, он предлагал, в случае перемены веры, в качестве награды, не подвергать их наказанию за то, в чём они провинились” [Прокопий Кесарийский. Указ. соч. Там же. Книга 1, VIII, 9, 10. С. 197]. “Органы правосудия, которым… арианская церковь предоставила себя в распоряжение в качестве „вспомогательной полицейской организации“, жестоко действовали… многократно добиваясь публичных насильственных обращений в арианство… Больше всего, естественно, пострадали клир и епископы. У них не только отобрали церкви и церковное имущество, и запретили им проводить богослужения, но и запретили проживать в городах и населенных пунктах… арианское духовенство присвоило конфискованное у них имущество. Отчасти участие ариан в насильственном обращении или карательных действиях объясняется, несомненно, их материальной заинтересованностью; с другой стороны, они видели, что это последний шанс присвоить себе власть и авторитет ортодоксальной церкви” [Диснер. Указ. соч. С. 97, 98]. Делая обзор отношений католичества и арианства, и вообще, проблемы арианства, необходимо сделать несколько выводов. Первое, с позиции Библии арианство было, безусловно, лжерелигией. Ещё апостол Иоанн писал: “Духа Божия (и духа заблуждения) узнавайте так: всякий дух, который исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, есть от Бога; а всякий дух, который не исповедует Иисуса Христа, пришедшего во плоти, не есть от Бога, но это дух антихриста, о котором вы слышали, что он придет и теперь есть уже в мире” (1Ин. 4:2—3), “Иисус сказал им: истинно, истинно говорю вам: прежде нежели был Авраам, Я есмь” (Ин. 8:58). А ведь именно Божественность Христа и отрицали ариане. Второе, нисколько не оправдывая гонений ариан на католиков, всё же нужно отметить, что причины гонений были вызваны самой папской политикой. Ибо именно папство в союзе с императором создало государственную церковь, которая для проповеди использовала меч и пытку. Именно папство создало первый прецедент гонений христиан против христиан. Далее, именно папство сделало церковь собственником, владевшим землей и рабами. Именно папство впервые начало требовать светской власти. Таким образом, если бы не было всего этого, то арианства с его гонениями с помощью государства, притязаниями на землю и власть католических епископов, просто не могло бы быть. К тому же, если бы с самого начала была бы проявлена мудрость и искреннее желание помочь, то и само течение ариан может быть и не возникло вообще, или, уж точно, не получило такой широкой поддержки у населения, принимавшего арианство из-за того, что католичество своей алчностью и жестокостью отбивало людей не только от церкви, но и от Христа. Однако папу мало заботили причины появления арианства, его участия в этом процессе. Главное было то, что сама его власть была поставлена под удар. И вот в этот критический для его престола момент он, как всегда, идёт на союз с политической силой, которая может спасти его и которой нужен его жесткий идеологический институт. Этой силой, которая могла спасти его и уничтожить два из трёх оставшихся арианских государств была Византия, на престол которой в 527 году вступил Юстиниан. “Он вступил на престол уже с определённым планом по отношению к германским государствам — вандальскому и остготскому. Об этом плане мы читаем в законе, изданном в 533 г.: „Об одном мы умоляем святую славную Деву Марию, чтобы по ходатайству Её удостоил Господь меня, Своего последнего раба, воссоединить с Римской империей то, что от неё отторгнуто, и довести до конца высочайший наш долг“ [Codexs Justine, I Tit, 27]. Этот долг понимал Юстиниан гораздо шире, чем дано было ему осуществить, он мечтал о единстве политическом и религиозном, в его планы входила Римская империя во всём её величии и беспредельности” [Успенский. Указ. соч. Т. 1. С. 404]. Об этом единстве мечтал и папа. И папа, и император сразу поняли, что они необходимы друг другу. Символом их союза против ариан и за возрождение Римской империи стала коронация папой Иоанном I Юстиниана императорской короной [Гергей. Указ. соч. С. 50]. Первым шагом новых союзников стало уничтожение арианских королевств вандалов и остготов, стоявших на пути как политического, так и религиозного единства земель бывшей Западной Римской империи. Эти “войны в Италии и Африке имели важное значение в истории религии” [Робертсон. Указ. соч. Т. 1. С. 484]. Эти войны носили в первую очередь именно религиозный характер. “Для Юстиниана вопрос предстал более в его религиозном, чем в политическом и экономическом освещении; для него на первом плане была возможность воспользоваться благоприятным моментом смуты в Карфагене, и однажды навсегда покончить с арианским вопросом в Африке” [Успенский. Указ. соч. Т. 1. С. 406]. “Юстиниан вступился… за ортодоксальную церковь” [Диснер. Указ. соч. С. 168]. В 534 году византийская армия, ведомая Велизарием, лучшим полководцем того времени, уничтожает вандальское государство. Столь блестящая и молниеносная победа была неожиданной как для побеждённых, так и для победителей. Благодаря этой победе “Ортодоксальная церковь получила обратно всю свою прежнюю недвижимость… ей было предоставлено абсолютное преимущество перед другими религиозными общинами… Ущерб, нанесённый церковной организации правлением вандалов был быстро преодолён” [Диснер. Указ. соч. С. 128]. “Император в упоении победой выразился так: „Господь наградил меня своей милостью, дозволив мне возвратить одну из римских провинций и уничтожить народ вандалов. Теперь там будет господствовать единство веры“. Результаты войны были ужасны. Целый народ был уничтожен без остатка. Вычислено, что во времена Юстиниана Африка будто бы потеряла до пяти миллионов жителей, и таким образом, арианство было истреблено в этой стране не принуждением к обращению в православие, но истреблением самого племени, которое ввело и исповедывало арианскую веру” [Робертсон. Указ. соч. Т. 1. С. 485]. “… после покорения Африки, Юстиниан выражает пожелание, чтобы Бог дал ему силы освободить и другую страну от господства ариан” [Успенский. Указ. соч. Т. 1. С. 408]. В 535 году Юстиниан начинает войну с третьим, последним арианским государством, стоявшим на пути римского первосвященника. В Италию император посылает непобедимого Велизария, победителя вандалов. “Во всем деле завоевания Италии Византия нашла самое сильное сочувствие в ду ховенстве. Римский епископ именно в это время приобретает ещё более значительное влияние, благодаря своему содействию планам Юстиниана” [Успенский. Указ. соч. Т. 1. С. 411]. Война остготов с византийцами продолжалась до 555 года, когда остготы окончательно признали своё поражение. В этом зареве войны особо заметен как по своим непосредственным, так и далеко исторически идущим последствиям 538 год. Что же произошло в этот год и почему он особо выделяется историками, когда речь заходит о папстве?
1. Официальный запрет арианства. “Церкви ариан подлежали закрытию, их священники лишались права крестить кого-либо в своё исповедание, церковное имущество подлежало конфискации, государственная служба на всех постах была для них закрыта. Арианам предоставлен был один выход из бесправного положения: принести раскаяние в своих заблуждениях и воссоединиться с господствующей церковью… На ариан, проживавших в Константинополе, преследования не распространялись, и только в 538 году их церкви были закрыты и воспрещено отправление культа” [Кулаковский. Указ. соч. Т. 2. С. 198]. Итак, в 538 году арианство было окончательно запрещено и закрыты их последние церкви.
2. В 538 году занятый византийцами Рим выдержал годовую осаду остготами, начавшуюся в 537 году, заставив их в тот год с позором бежать от его стен. “Все племя остготов собралось для нападения на Рим и истощило все свои силы на его осаду… по меньшей мере одна треть их громадной армии погибла в частых и кровопролитных сражениях под стенами города… Через год и девять дней после начала осады когда-то сильная и победоносная армия сожгла свои палатки и в беспорядке обратно перешла через Мильвийский мост. Но этот переход не совершился безнаказанно: отступавшие густыми массами готы теснились в узком проходе и падали в Тибр или от страха, или под ударами преследующего их неприятеля, и римский главнокомандующий, выйдя за ними в погоню из ворот Пинчио, нанёс им немало позорных и смертельных ран” [Гиббон. Указ. соч. Т. 4. С. 463, 464].
3. Разгром под Римом в 538 году означал конец государству готов. В 538 году остготы понесли не только страшное поражение, они лишились фактически своей государственности. Да, у них были ещё короли, они ещё сражались, но государства, как такового, у них уже не было, это была агония. И эту точку зрения разделяют не только современные учёные, но и сами готские историки, писавшие в то время. Главным из них был, безусловно, Иордан, оставивший монументальный исторический труд “Getica”. Вот, что он там пишет “Витигес (король остготов — прим. А.О.), как разъяренный лев, собирает все готское войско, покидает Равенну и начинает томить долгой осадой твердыни Рима. Но отвага его бесплодна: через четырнадцать месяцев он отступается от осады Рима (март 538 года [Иордан. Указ. соч.] прим., с. 372)… гонимый, он запирается в Равенне. Там он осажден, однако вскоре сам предался победителю вместе с Матесвинтой, супругой своей, и царскими сокровищами. Так славное королевство и сильнейшее племя, столь долго царившее, наконец, почти на 2300 году (если считать от первых легендарных правителей готов — прим. А.О.), покорил победитель всяческих племен Юстиниан-император через вернейшего ему консула Велезария” [Иордан. О происхождении и деянии гетов. Getica. СПб.: Алетейя, 1997. § 312—313. С. 121]. Примечательно, что готский историк Иордан (писавший в 551 году) именно неудачей осады Рима и сдачей в плен Витигеса заканчивает историю готов. Он не пишет ни слова ни о короле Татиле, одном из преемников Витигеса, ни о короле Тейе, ни о долгих годах готского сопротивления. Он уже не считает это за полноценную историю готского государства, реальный конец которому был положен под стенами Рима в 538 году. “На этом я заканчиваю повествование о происхождении гетов, о благородных Амалах, о содеянном храбрыми мужами” [Иордан. Указ. соч. § 315. С. 121]. “Автор подчёркивает, что его повествование доведено до конца истории племени и его правителей” [Иордан. Указ. соч. прим. С. 374—375].
4. Папа получает политическую власть. После разгрома остготского государства была уничтожена последняя сила, мешавшая распространению власти римского папы, который отныне становится официально главой всей христианской церкви. Это было подтверждено императором Юстинианом, который также официально наделил вскоре папу и епископов и светской властью. “Важнейшая же для нас сторона этого закона — о городовом устройстве и о правах римского епископа и духовенства… Важнейшим лицом в городе, влияние которого простиралось на управление, суд и полицию, был городской епископ. Святейший епископ города, как говорит одна новелла, избирает городских правителей (partem civitatis administratores); по истечении каждого года св. епископ с пятью почетнейшими гражданами требует отчёта от этих администраторов, т.е. под ближайший надзор местного епископа поставлены были администрация и доходы городов; ему же подлежит надзор и за нравственностью населения. Излишне говорить, что Юстиниан дал епископам небывалые полномочия, что его закон пролагал епископам широкую дорогу к светской власти” [Успенский. Указ. соч. Т. 1. С. 430—431]. Юстиниан издал указ, по которому “папа более старшего Рима является самым первым среди всех священнослужителей, а святейший епископ Нового Рима, то есть Константинополя, занимает второе место после апостольского престола старшего Рима” [Гергей. Указ. соч. С. 51]. Итак, уничтожение трёх арианских королевств было официально признано главой всей христианской церкви и светским владыкой. Начиналась 1260-летняя (538—1798 гг.) эпоха папства, завершившаяся тогда, когда “15 февраля 1798 года французская армия под предводительством генерала Бертье захватила Рим. Римляне провозгласили республику, а папа был лишён светской власти… Папские телохранители и швейцарская гвардия были разоружены и папу арестовали” [Гергей. Указ. соч. С. 286, 287]. Но прежде чем это произойдёт, пройдёт более 1260 лет, причём, самых тёмных лет истории человечества. Безусловно, в рамках одной главы раскрыть все этапы этой тысячелетней истории, включающей в себя Раскол церкви на католическую и православную, крестовые походы, религиозные войны, Возрождение, Реформацию, Контрреформацию, Наполеоновские войны, нельзя. Впрочем, это и не является целью данной книги, задача которой состоит в исследовании истории христианства в контексте книги Откровение, предсказавшей основные этапы Фиатирского периода церкви. И поэтому мы дадим лишь общий анализ и картину этого важнейшего и зловещего периода церкви, сделав главный акцент на событиях этого времени, происходящих на землях России и Украины.
Святая инквизиция.
Итак, в 538 году папа римский получил в руки реальную, не только духовную, но и политическую власть, которая, однако, нуждалась в постоянной защите как от различных чисто духовных движений, выступающих против папства, так и от политических сил, недовольных усилением папы, и выступающих против него. В первые века существования христианства борьба с различным инакомыслием была чисто духовной, т.е. ограничивалась дискуссиями на церковных соборах, исследованием Библии и т.д. Высшей мерой наказания было исключение из церкви, и то при этом к согрешающему проявляли максимум внимания и заботы, чтобы он смог покаяться и осознать свою неправоту. Апостол “Павел не говорит, что еретика надо лишать жизни; а Иисус Христос, говоря св. Петру, выражает желание, чтобы падшего прощали… и не семь, а семьдесят семь раз, т.е. так часто, как он будет раскаиваться; это предполагает, что его никогда не должно карать смертью по суду Церкви. Такова была неизменная доктрина Церкви во время первой эпохи, т.е. в первые три века, вплоть до примирения с Константином. Еретиков никогда не отлучали иначе, как после бесполезно пущенных в ход увещаний” [Льоренте Х.А. История испанской инквизиции. В 2т. М.: Ладомир, АСТ, 1999. Т. 1. С. 52—53]. Христианская церковь в то время была гонима сама и знала на себе всю тяжесть того, когда человека гонят только за то, что он думает по-другому. Читая Священное Писание, мы видим, что Господь даровал человеку право выбора и человек волен сам избирать, кому ему служить и как жить. Бог говорит: “Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое” (Втор. 30:19). Господь не насилует волю человека, в том числе и в духовных вопросах. Ему нужна любовь и повиновение человека, основанные на искренности и признательности, а не на страхе. Да и вообще, может ли быть настоящая любовь, если она основана на страхе? Этому принципу следовала и церковь первых веков. Однако, превратившись при Константине в государственную церковь, а в 538 году — в политическую силу, папство вкусило всю сладость величия и богатства. Ещё недавно гонимые или всецело зависящие от императора, папы стали сами хозяевами Европы. Долгий спор между папами и мирскими государями за первенство завершился 25 декабря 800 года, когда в Риме, в соборе Святого Петра, во время праздничной мессы, когда папа внезапно на глазах тысяч присутствующих возложил императорскую корону на голову самого могущественнейшего правителя Европы короля Франции Карла, который мечтал об этой короне [Левандовский А. Карл Великий. М.: Соратник, 1995. С. 78]. Но получать её из рук папы он вовсе не хотел. Ибо тот, кто вручает, всегда выше того, кому вручают. Именно это и продемонстрировал понтифик пред дворянским цветом Европы. “Авторитет… папы над христианскими государями превзошёл всё, что было видано… Хотя формально это противоречило духу Евангелия, [папы] ничем не пренебрегали, чтобы его сохранить, так что римская курия и её приверженцы постоянно защищали этот авторитет как законный. Мрак невежества был в эти несчастные времена так непрогляден, что ни короли ни епископы не были в состоянии договориться, чтобы противодействовать злоупотреблениям, которые папа и его преемники делали в течение всего двенадцатого столетия из отлучения от церкви. Наоборот, они трепетали перед духовными громами до такой степени, что признавали свою зависимость от верховного первосвященника. Троны имели прочность лишь постольку, поскольку это было угодно папам. Такое унизительное положение светской власти было следствием своего рода наваждения, которое произвело в христианском мире учение об абсолютном верховенстве наместников Иисуса Христа. Они освобождали подданных от присяги, и эта мера, которую они применяли с торжественностью, сопровождалась анафемой против государей; вскоре представитель Иисуса Христа на земле начал подстрекать некоторых государей завладеть тронами, с которых он принудил сойти других королей, под условием, что они признают, что получили их от святого престола, и что будут честно уплачивать лепту св. Петра. Это состояние слабости государей ясно показывает, что папы достигли того, что сделались всемирными монархами и что они повелевали царями неограниченным образом, с уверенностью в их повиновении, с каким бы отвращением эти цари ни подчинялись, потому что всякое сопротивление возбудило бы мщение Рима и заставило бы скипетр выпасть из их рук. Папы приобрели эту громадную власть постепенно, заручаясь благоприятным мнением народов при помощи горячего усердия, которое они прилагали к делу сохранения чистоты догмата и к искоренению ересей. Доведя государей до положения, так сказать, своих вассалов, они дерзнули запретить им допускать в своих государствах еретиков и приказать им выгнать их без возврата” [Льоренте. Указ. соч. Т. 1. С. 66—67]. Для борьбы с еретиками и всеми, кто в той или иной степени восстаёт или просто не признаёт папский авторитет, был создан специальный институт — Инквизиция. Подобно тому, как зверства Французской революции были за много лет философски обоснованы Руссо и Вольтером, красный террор и репрессии 30-х годов у нас — работами Маркса и Ленина, так и инквизиция задолго до своего появления получила идеологическую базу для создания в трудах ряда крупных отцов церкви. Отход от Слова Божьего всегда приводит к самым страшным последствиям. Так и в своих трудах многие так называемые отцы церкви, (хотя даже само название совершенно не согласуется с библейским учением, ибо Основатель Церкви — Бог, а не люди), отступая от учения Христа, пришли к понятиям и принципам, совершенно извращающим Его учение. “Одним из первых богословов, обосновавших необходимость применения к еретикам силы, вплоть до их физического уничтожения, был Августин (354—430), „доктор церкви“, крупнейший христианский теолог периода раннего феодализма, возведённый церковью в ранг блаженных, и почитаемый ею по сей день как непреложный богословский авторитет” [Григулевич И.Р. Инквизиция. М.: Политиздат, 1985. С. 59]. Если в первых своих трудах он призывал к терпимости, переубеждению с помощью слова, то “под конец Августин стал ратовать за применение всех средств воздействия к еретикам, включая пытки и казнь, чем вполне заслужил „славу“ первого „идеолога инквизиции“” [Григулевич. Указ. соч. С. 60]. Августин писал о еретиках: “Они убивают души людей, в то время как власти только подвергают пыткам их тела; они вызывают вечную смерть, а потом жалуются, когда власти осуждают их на временную смерть” [Vacandard E. The Inquisition A critical and historical study of the coercive power of the church. New York, 1940. p. 15]. Другим знаменитым идеологом зарождающейся инквизиции был Фома Аквинский (1225—1274), крупнейший и авторитетнейший богослов католической церкви, возведённый ею в ранг святых. Вот, что он писал: “Что касается церкви, она исполнена милосердия и стремится обратить заблуждающихся: оттого она не тотчас осуждает, но после первого и второго увещания, как учит апостол. Если же еретик и после этого продолжает упорствовать, церковь, не надеясь на его обращение, заботится о спасении других, устраняет его из церкви посредством отлучения, а затем передаёт его светскому судье, чтобы он устранил его от мира посредством смерти. Если бы все еретики были истреблены подобным образом, это не было бы противно велениям Божиим” [Покровский. Указ. соч. Вып. 2. С. 678]. “Фома Аквинский создал целую теорию… по которой… следовал вывод: с одной стороны, ересь — неистребимая мерзость, а с другой — церковь должна „питаться еретиками“ во имя спасения всех верующих“”! [Григулевич. Указ. соч. С. 100]. И папская церковь действительно питалась людьми. Выступал за жёсткие меры против еретиков и современник Августина, так же отец церкви Иеронин (342—420), призывающий умерщвлять тех, кто выступал против почитания реликвий и святых [Григулевич. Указ. соч. С. 62]. Как видим, уже с самых ранних времён еретиками государственная церковь, в основном, называла тех, кто стоял как раз на библейских принципах понимания истины. Формирование института инквизиции заняло несколько столетий, окончательно завершившись в понтификат Иннокентия III (1198—1216) и Гонория III (1216—1227). Вступив на престол, Иннокентий стал именовать себя “царём царей — владыкой владык, священником по чину Мелхиседека. Это он является изобретателем нового папского титула — „наместника Иисуса Христа на земле“” [Григулевич. Указ. соч. С. 80]. Как видим, сами титулы — царь царей и священник по чину Мелхиседека, которые, согласно Библии (Евр. 6:20; Откр. 17:14) принадлежат только Христу, и принятые для себя папой, показывают, что он открыто поставил себя не просто наместником, но самим Богом. “Различные характерные признаки Вавилона, как это даёт Священное Писание… можно найти в истории Иннокентия Третьего шаг за шагом… Приведем здесь несколько выдержек из речей посвящения Иннокентия и несколько цитат из его сочинений. Безграничное честолюбие, соединённое с громкими заверениями в личном смирении, тотчас явит наглядно нашему читателю дух, каким он был одержим: „Вы видите“, — говорит он, — „Какого рода есть служитель, которого Господь ставит над Своим народом. Он есть никто иной, как наместник Христа, преемник святого Петра. Он есть помазанник Господень, он стоит посреди Бога и людей: под Богом, над людьми, меньше Бога, но больше людей. Он судит всех, но никем не может быть судим, ибо написано: „Я буду судить“… Уже в первой книге Моисея Иннокентий находит толкование для папства. „Небосвод указывает, — утверждает он, — на церковь. Как Творец расположил на нем два больших светила, большее для управления днём, а мень шее для управления ночью, так Он установил две больших власти: большую для управления душами, меньшую — для управления телами людей. Эти власти есть одна папская, другая — кесарская. Однако луна, как меньшее творение, получает свет от солнца, она меньше солнца как по величине, так и по интенсивности света, поскольку оно сияет на небосводе, соответственно, своему месту. Подобно этому, кесарская власть получает свое достоинство и блеск от папской, так что чем больше она приближается к большему светилу, тем более лучи большего светила покоряют его собственные, и заимствованная слава исчезает. Поэтому было установлено, чтобы эти светила в нашей стране Италии занимали каждое подобающее ему место, вследствии объединения главенств мирской и духовной власти“… После этих утверждений он делает выводы о земной власти папства: все цари и короли мира есть его подчинённые и слуги, только папе принадлежит безграничная власть” [Миллер. Указ. соч. Т. 1. С. 596, 597]. Языческие учения о бессмертии души, почитании обоготворённых людей (святых), икон, соблюдение дня солнца, вкравшиеся при Константине и его преемниках, расцветают при Иннокентии III с небывалой силой. Жестокость и продажность духовенства (об этом см. ниже) достигает небывалых размеров. И вот в этот момент, когда все преклоняются пред папой, находятся люди, которые бросают вызов Риму, городу на семи холмах. Бросают вызов ни где-нибудь, а в самой Италии и южной Франции, надежнейших оплотах папства. Одним из первых кто сделал это был лионский купец Пётр Вальдус “боровшийся за чистоту истины против римских заблуждений. Его праведная жизнь, целомудрие, ревность и мужество вдвойне достойно признания, потому что он жил в то время, когда папство начало беспощадно преследовать всех, кто ставил под вопрос его авторитет и непогрешимость… он перевел на два языка своих соотечественников несколько книг Священного Писания… Писания в те времена были только на латинском языке, так что для большинства христиан это была закрытая книга. Последователи и сторонники Вальдуса были теперь в состоянии, снабженные Священным Писанием на их родном языке, доказать народу, что они несут не придуманные ими учения, а возвещают чистые, неповрежденные истины Слова Божьего. По образу „семидесяти“ Вальдус разослал своих учеников по двое в близлежащие города и села, чтобы возвестить всем Евангелие на их родном языке. Это вызвало громы и молнии Ватикана… как только они вооружились грозным оружием — Священным Писанием на родном языке народа, тотчас посыпались на их головы анафемы и проклятия церкви” [Миллер. Указ. соч. Т. 1. С. 639—640]. И это немудрено, ибо Библия раскрывала пред людьми все извращения истины, сделанные папством. Вальденцы были осуждены и большинство из них кровью заплатило за следование Божьей истине. Но подобно крови христианских мучеников эпохи Смирны она дала обильные всходы и ко времени Иннокентия против папства открыто восстало могущественное Тулузское графство, находя поддержку и сочувствие во всех концах Европы. Папа понял, что если упустить момент, власть его рухнет. 10 марта 1208 года Иннокентий призывает Европу к крестовому походу против Тулузского графства и его правителя Раймонда: “Объявляем по сему свободными от своих обязательств всех кто связан с графом Тулузским феодальною присягою… Восстаньте, воины Христовы! Истребляйте нечестие всеми средствами, которые откроет вам Бог… поступайте с ними хуже, чем с сарацинами, потому что они сами хуже их” [Покровский М. Средневековые ереси и инквизиция. М., 1897. вып. 2. С. 670]. На этот папский призыв откликнулись многие, впрочем, не из-за каких-либо духовных помышлений, а из-за желания поживиться богатствами Лангедока. Ибо “По образованию, по благосостоянию, по гражданской и религиозной свободе жители Южной Франции далеко превосходили остальных своих соотечественников… прекрасная страна достигла весьма высокой ступени развития и образования и далеко превзошла все остальные части Европы, однако это развитие… было абсолютно независимо от влияния духовенства, более того, они находились друг с другом во враждебных отношениях. Папство, как мы уже имели неоднократные возможности убедиться в этом, не только влияло пагубно на души людей, но и ставило непреодолимые препятствия на пути развития культуры и образования. Сама католическая земля страдала от своего искушающего влияния. Для расцвета папства необходимо было удержать человеческий дух в невежестве, суеверии и раболепстве. Жители Лангедока долгое время оставались свободными и необременёнными римской иерархией, и таким образом они наполнили свои города мирными, трудолюбивыми и зажиточными людьми” [Миллер. Указ. соч. Т. 1. С. 643]. Да, Слово Божие это не просто теория, это сила, которая преобразует человеческую жизнь во всех её отношениях. Точно так и отвержение Слова Живого Бога изменяет жизнь человека. Живущий по Библии и без папства Лангедок процветал, а Европа, следующая языческим учениям папства, задыхалась и беднела. И поэтому можно понять интерес многих, желающих обогатиться в богатом Лангедоке, используя для этого благовидный повод — уничтожение ереси. Во главе похода против еретиков папой назначаются три человека. Арнольд, легат папы, граф Симон де Монфор, возглавивший войско, и монах Доминик. Это был поистине зловещий союз. Когда папские войска подошли к городу Бецирсу и его жители ответили отказом сдаться и отречься от Библии, то Арнольд сказал обращаясь к войску: “Тогда пусть не останется в городе камня на камне! Огнем и мечом будут уничтожены мужчины, женщины и дети! После непродолжительной осады город попал в руки крестоносцев. Угрозы Арнольда были приведены в исполнение в самой чудовищной форме… рыцари входя в город, спросили священников, как отличить католиков от еретиков. „Убивайте всех подряд! — был его ответ“. — Господь различит Своих” [Миллер. Указ. соч. Т. 1. С. 649—650]. И в этом ответе весь легат Арнольд. Ему подстать был граф Симон де Монфор, который “не щадил даже тех, кто выражал желание вернуться в католицизм. Приказав казнить одного такого отступника, Монфор заявил: „Если он лжет, это ему послужит наказанием за обман, а если говорит правду, то он искупит этой казнью свой прежний грех“” [Григулевич. Указ. соч. С. 83]. Но ещё страшнее был третий глава этой карательной экспедиции, испанский монах Доминик де Гусман, родившийся в знатной кастильской семье, который однажды после поездки во Францию, увидев пренебрежение с которым там относятся к папе, решил бороться с любыми врагами римского престола. Это был необычный человек. С одной стороны “это был тип бездушного фанатика, готовый на любое преступление во имя торжества „святого дела“” [Григулевич. Указ. соч. С. 88]. Так “молясь, он нередко бичевал себя железной цепью, которую носил на ногах. Он не расставался с грубой власяницей, пестрящей заплатами. С другой стороны он был лицемерен в своём аскетизме и не удерживался от того, чтобы подкрепить его, прибегая к некоторым слишком человеческим, мало подобающим святому, хитростям и уловкам. Например, подходя к харчевне или постоялому двору, где он намеревался провести ночь, он сперва делал остановку у ближайшего источника или родника и вдоволь утолял жажду, в то время когда никто не видел. Оказавшись в заведении, он укреплял в глазах постояльцев свою репутацию человека, ведущего строгий и аскетичный образ жизни, почти не прикасаясь к воде” [Бейджент М. Ли Р. Инквизиция. М.: ЭКСМО, 2003. С. 31]. В отличии от многих современных ему поборников папства Доминик понимал, что укрепить святой престол только с помощью грубой силы не удастся. Нужна особая организация, особый монашеский орден, который будет своего рода тайной полицией и члены которого будут обладать высоким образованием, эрудицией, слывя при этом аскетами, интересующимися только якобы спасением людей. Эти планы Доминика деятельно поддержал Иннокентий III, так же чувствовавший нужду в организации, которая будет бороться с ересью не тогда когда она принимает открытый характер, как в Лангедоке, а душить её, когда она ещё даже не оформилась в чёткое учение. Но пока нужно уничтожить еретиков южной Франции, и в этом деле помощь преданного и готового на все Доминика крайне необходима. Зверства, устроенные в Лангедоке этими защитниками истины не поддаются описанию. Вот, что сделали они, захватив Бецирс. “Началась ужасная бойня, мужчины, женщины, дети, духовенство и священство убивались под зловещий звон колоколов, исполняющих мелодию заупокойной песни до тех пор, пока не был закончен труд истребления. Толпы испуганных женщин и детей бежали в помещение церквей в тщетной надежде найти спасение в святом месте. Убийцы настигали их и там, ни одна душа не осталась в живых. Через несколько часов из многочисленного населения города не уцелело ни одной единственной души. Груды тел громоздились на улицах и площадях, загромождая движение. Сведения о числе убитых колебались между двадцатью и ста тысячами” [Миллер. Указ. соч. Т. 1. С. 650]. Вскоре был взят город Лафур, в котором также “началось всеобщее истребление. Мужчины, женщины и дети буквально были изрублены на куски. Лишь небольшая часть гарнизона и некоторые выдающиеся личности избежали истребления мечом этими осатаневшими убийцами, чтобы быть подвергнутыми более изощренным пыткам. Четыреста жителей города под ликование солдат были сожжены на огромном костре. На фоне этой кровавой сцены стояли монахи и легаты и пели: „Приди, дух святой!“” [Там же. С. 660]. Какое страшное и циничное богохульство, ставшее символом будущего ордена доминиканцев — монахов инквизиторов. Но в чём же был грех этих несчастных людей, которых пытали и сжигали монахи и рыцари. “Ничего плохого о них невозможно было сказать. Их единственный грех состоял в том, что они во всех делах веры и богослужения основывались на Священном Писании и только единственно на нём. Они отвергали всю систему религий, основывающихс я на преданиях, как это практиковалось в римской церкви. В жизни и учении они являлись истинными свидетелями Христа и простоты Евангелия, но были противниками богатства, власти и идолопоклонства господствующей церкви” [Миллер. Указ. соч. Т. 1. С. 641]. Эти добрые христиане не желали принимать языческих учений папства и склоняться перед папой, терзавшего их близких и порочащего имя Бога. Среди этих стойких борцов за истину были и жители города Ла Минерва. “Несчастные жители города Ла Минерва решили лучше умереть, нежели подчиниться требованиям папы. Пока их враги советовались о них и решали их участь, они собрались на молитву. Аббат застал в одном из домов множество женщин-христианок, которые спокойно стояли на коленях в ожидании своих убийц. В тихом самоотречении они приготовились умереть, так как знали, что от монахов нельзя ожидать ни малейшей снисходительности. Тот же самый монах в другом доме застал внушительное число мужчин, собравшихся также на молитву. Когда монах потребовал, чтобы они возвратились в объятия спасительной церкви, то все собрание единодушно отвергло его предложение, даже не дав ему продолжать далее: „Мы ничего не хотим знать о вашей вере! — воскликнули они. — Мы отреклись от римской церкви и ни страдания, ни мучения, ни сама смерть не в состоянии нас заставить отречься от однажды преданной нам истинной веры! Не утруждай себя более!“ Был приглашен Монфор, чтобы сломить их твердую настойчивость. „Обратитесь в католическую веру, — призывал он, — или я превращу вас в пепел!“ Альбигойцы прекрасно знали, что за этими словами графа стоит ужасная действительность, однако ни один из них ни на одно мгновение не поколебался. Твердо и определенно они ответили: „Мы отвергаем владычество папы и авторитет священства, мы не признаем никого главой, кроме Христа, и никакого авторитета, кроме Его Слова!“ Монфор повелел развести огромнейший костер. Монахи и солдаты притащили огромные связки сухого хвороста и вскоре был выложен штабель огромного костра, способного поглотить в море пламени за один раз всех истинных исповедателей христианства числом сто сорок человек” [Миллер. Указ. соч. Т. 1. С. 659]. Палачи признавали не только стойкость их веры, но и чистоту этой веры. “Все страницы мы смогли бы заполнить выдержками из записей их заклятейших врагов, которые, сами того не желая, свидетельствуют о чистоте их веры, их нравственности, о простоте их жизненного уклада. Приведем две-три выдержки из сочинений самых известных историков того времени. „Они отвергали, — повествует нам Бароний, — не только крещение детей, но даже и то, что при торжественном заклинании священника хлеб и вино превращаются в Тело и Кровь Господа, далее, что неверные священники имеют какое-либо право облекаться в церковное служение или же получать первые плоды и собирать десятины, и, наконец, тайную исповедь объявляли ненужной. Эти жалкие люди утверждали, что все это они нашли в Евангелии и посланиях, что они решительно не желают принимать ничего того, что не исходило бы из этих источников. Таким образом, они решительно отвергли все истолкования докторов, хотя сами они абсолютно безграмотны“. Рене, инквизитор и гонитель альбигойцев, сообщает: „Они — злейшие враги римской церкви, ибо являют собой блистательный вид благочестия и ведут перед людьми праведный образ жизни, имеют во всех делах здравую веру в Бога и твердо исполняют все пункты веры. Между тем они ненавидят и поносят римскую церковь и ее духовенство, народ же охотно верит их утверждениям“. Святой Бернар, который жил среди них и досконально знал их, должен был признать, хотя он считал своим долгом бороться против всех врагов Рима и папства: „Если ты спросишь об их вере, то ничего, кроме христианского, не найдешь, если будешь исследовать их хождение, то ничего предосудительного не увидишь, ибо свое учение они утверждают своим хождением. Можно видеть, как эти люди в доказательство своей веры идут в церковь, чтят старейшин, приносят свои дары, исповедуются и принимают вечерю. Что может быть более похожим на христианство? В своей жизни и хождении они никого не обманывают, никого не осуждают, никому не причиняют зла и насилия. Они много постятся, не едят хлеба праздности, но своими руками трудятся, добывая себе пропитание“” [Миллер. Указ. соч. Т. 1. С. 671—672]. Папские подручные “истребили в ходе 20-летней кровопролитной войны в Лангедоке свыше миллиона (!) мирных жителей” [Григулевич. Указ. соч. С. 94]. И вот наконец, когда вся Южная Франция лежала в крови, папа решает закрепить победу и одновременно предупредить дальнейшее распространение ересей, созвав церковный собор в Тулузе (1229 год). Согласно решениям данного собора, еретиком объявлялся всякий, кто не принимал власть римского престола. За выдачу еретика церковь обещала платить доносчику по 4 серебряных марки. Дом еретика должен был быть сожжен, а сам он уничтожен. Однако, самое вопиющее в решениях собора было ни в этом. Оно состояло в том, что отныне “запрещалось светским лицам чтение Священного Писания на народном языке” [Льоренте. Указ. соч. Т. 1. С. 89]. Запрещалось не только чтение Библии на национальном (французском, итальянском) языках, но и на латинском, и даже просто иметь в доме Библию. Чтение и обладание Библии “становилось прерогативой исключительно духовенства. Этот запрет церковь не замедлила распространить на верующих и других стран” [Григулевич. Указ. соч. С. 94]. Папство и инквизиция продемонстрировали, что главным их врагом является Слово Божье, которое разоблачает их нехристианские догматы, в результате чего люди отходят от них. “Чтобы отнять у народа Слово Божие, собрание в Тулузе издало следующий канон: „Мы запрещаем мирянам читать книги Старого и Нового Заветов, за исключением псалтыря, если они, возможно, захотели бы приобрести их, они смогут читать требник и часовник (сборники молитв — прим. А.О.) благословенной чистой Девы Марии, но читать мирянам другие части Библии на их родном языке мы запрещаем“. Папское изложение этого канона и оправдание его строгости показывают нам, каким способом пользовалось духовенство тех дней Священным Писанием и как применяло его на деле. „Если скот, — говорил папа, — прикоснётся к горе, то он должен был быть побит камнями“. В его глазах народ был подобен скоту, а Слово Божие — горе Синай, которой ни один зверь не должен был касаться, чтобы остаться живым… Целью вышеупомянутого канона было удержать народ в полном незнании помыслов Божиих относительно духовных вопросов, чтобы таким образом превратить власть духовенства, вернее сказать, власть сатаны, князя тьмы, в неограниченную и неоспоримую” [Миллер. Указ. соч. Т. 1. С. 674—675]. На том же соборе было решено создать постоянно действующую организацию — инквизицию для борьбы с еретиками. Французский инквизитор XIV века Бернар Ги говоря о задачах инквизиции писал: “Задача инквизиции — истребление ереси; ересь не может быть уничтожена, если не будут уничтожены еретики; еретики не могут быть уничтожены, если не будут истреблены вместе с ними их укрыватели, сочувствующие и защитники” [Guidonis B. OFP. Practica Inquisitionis heretice pravitatis. Paris, 1886, p. 217]. “Инквизиция угрожала беспощадной расправой всем недовольным существующим порядком, любому осмелившемуся критиковать распущенность, продажность и алчность духовенства, всякому, кто высказывал сомнение по поводу истинности церковных догм” [Григулевич. Указ. соч. С. 99]. “Верховным главой инквизиции являлся папа римский. Именно ему — наместнику Бога на земле — служила и подчинялась эта машина, созданная церковью и существовавшая с её благословения” [Григулевич. Указ. соч. С. 102]. Инквизиторы зависели непосредственно от папства [Shannon A.C. The Popes and Heresy in the thirteenth century. Villanova, Penn, 1949. p. 30]. Обращаясь к инквизитору, папа римский называл его — “сын мой” [Григулевич. Указ. соч. С. 106]. Во всех городах Европы устраивались либо постоянно действующие инквизиторские трибуналы либо инквизиторы появлялись наездом, совершая пасторский объезд вверенных территорий. Давайте мысленно перенесёмся в то далекое время, в один из средневековых городов Европы, чтобы явственно прочувствовать атмосферу Фиатирского периода истории церкви, протекавшего под зловещей тенью папского господства. И вот пред нами городские ворота, в которые въезжает инквизиторский кортеж. “Во времена первой инквизиции в городах, где не было постоянного трибунала, инквизиторы появлялись наездом. Сейчас по приезде они приглашали к себе коменданта и присягой обязывали его исполнять все их решения, иначе не только ему, но и всему городу грозило отлучение. В ближайший праздничный день инквизитор отправлялся в церковь и объявлял с кафедры о возложенной на него миссии. Он приглашал при этом виновных в ереси явиться к нему без понуждения в надежде легкого церковного наказания. Затем на месяц давалась отсрочка на размышление, так называемая „отсрочка милосердия“. Физиономия города сразу менялась. Граждане от мала до велика по первому звону спешили на богослужение. Общение со знакомыми ограничивалось самым тесным кругом. Все боялись друг друга, родители — детей, дети — родителей, хозяева — слуг. Беседы велись на благочестивые темы. На каждом шагу слышались религиозные сентенции: да сохранит вас Бог, идите с миром, да поможет вам святая Дева. Между тем помещение инквизиции начинали осаждать разные темные личности. Давнишние счеты с соседом, затаенное недовольство и злоба — все это сказывалось теперь в приемной инквизитора. Там с охотой выслушивали доносчиков и вносили их вести в особую кни гу. Кроме этих услуг добровольцев инквизиции служили еще циркулировавшие по городу слухи, наконец, заранее заготовленное, предвзятое обвинение, и все дело состояло лишь в накоплении судебного материала под благовидным названием доказательств. К тому же многие спешили навстречу желаниям инквизиторов, потому что недонесение издавна считалось преступлением не менее тяжким, чем сама ересь. Наконец „отсрочка милосердия“ истекала. Если обвиняемый не являлся сам, по собственному желанию, то инквизиторы начинали расследование. Прежде всего призывался доносчик. Ему предлагали способы открыть истину — обвинение и простое показание. Обвинение могло не подтвердиться и обрушиться на самого обвинителя, поэтому выбиралось второе. Оставалось назвать свидетелей. Если эти свидетели подтверждали обвинение, инквизитор приказывал арестовать обвиняемого. Не знакомя его с делом, его запирали в темницу. Имущество его описывалось впредь до разрешения дела, и сам он до того же момента как будто умирал для мира” [Барро М. Торквемада. В сер. ЖЗЛ. М.: Республика, 1995. С. 287]. При этом “принимались показания и малолетних детей, которые тоже в свою очередь могли быть обвинены в ереси. К ответственности могли привлечь беременную женщину, глубокую старуху, подвергать их пыткам, так же, как и детей” [Григулевич. Указ. соч. С. 112]. “Легко себе представить какой ужас охватывал город, когда в нем неожиданно появлялся инквизитор и выпускал своё обращение. Никто не мог знать, какие толки ходили о нём; никто не мог знать, к чему прибегнут личная вражда и фанатизм, чтобы скомпрометировать его перед инквизитором. И католики и еретики имели равное основание волноваться. Человек… уже не имел более ни минуты покоя при мысли, что слово, сказанное им мимоходом, могло быть передано инквизиции во всякое время его близкими и его самыми дорогими друзьями; под влиянием этой мысли он уступал перед чувством страха и выдавал другого из боязни быть выданным самому. [Папа] Григорий IX с гордостью вспоминал, что в подобных случаях родители выдавали своих детей, дети — своих родителей, мужья — жен, жены — мужей” [Ли Г.Ч. История инквизиции в средние века. Т. 1. С. 236]. Доносы инквизиции поставляли “лжесвидетели — тайные осведомители на службе инквизиции, всякого рода уголовники — убийцы, воры и т.п. Элементы, показания которых не мели силы в светских судах даже средневекового города” [Григулевич. Указ. соч. С. 115]. Но инквизиция широко пользовалась ими. “В тишине ночи вдруг раздавался стук в дверь, грозно потрясающий весь дом. Хозяин испуганно просыпался и, отворив дверь, видел перед собой темные фигуры, которые именем „святого правосудия“ требовали, чтобы он тотчас последовал за ними. Со слезами и воплем окружали жена и дети своего любимого мужа и отца, ибо они знали, что означает этот приказ. Они предчувствовали, что в последний раз обнимают дорогого им человека, что прощание навеки! Однако они не осмеивались оказать ни малейшего сопротивления властному приказу „праведных судей“… Все, будь он правитель или последний раб, были подвластны „святому правосудию“… Никакое положение, никакой возраст, никакой род не могли защитить никого от пронизывающих взоров священников, не имеющих ни жалости, ни сострадания” [Миллер. Указ. соч. Т. 1. С. 679]. Как походят эти страшные сцены ночных арестов неповинных людей на сталинские времена с „черным вороном“ и аресты в фашистской Германии. Но в отличии от них, здесь совершали аресты люди именующие себя христианами, но которые своими действиями показывали, что служили дьяволу. Обвинённого доносчиками помещали в инквизиторскую тюрьму. “Темницы инквизиции были мрачны и серы. Небольшие камеры, в 5 шагов длины и 4 ширины, наполовину были заняты нарами с грязной, сгнившей соломой вместо постелей. Небольшое окошко чуть освещало это царство страданий. В нём помещалось до 6 и более узников, так что многие спали на полу… Первое время мужчины не отделялись от женщин. Жалобы не допускались. Если узники подымали шум или спор, их выгоняли в коридор, и раздев, бичевали, не разбирая ни пола, ни возраста. Все виды насилия, как вороны над добычей, носились над головами этих несчастных. Женщины и девушки насиловались или соблазнялись, конечно, коварно, путём позора купить оправдание. Под тем же предлогом у богатых выманивали деньги” [Барро. Указ. соч. С. 289]. Но ни позор, ни деньги не спасали этих несчастных, которые считались только подозреваемыми, но обращались с ними, как мы видим, как с уже осужденными. И действительно они были уже обречены, попав в лапы святых отцов. После опроса так называемых свидетелей (каких мы видели) арестованного уговаривали сознаться в своих преступлениях. Если он отвечал отказом, то “его быстро раздевали и с выражением печали, чтобы сильнее потрясти его испугом, затем раскладывали перед ним орудия допроса и ещё раз убеждали сознаться. Это было так называемое „кроткое увещевание и отеческое побуждение“” [Барро. Указ. соч. С. 290]. Если человек упорствовал, то к нему применяли пытки. “Изначально обвиняемый мог подвергаться пытке только однажды и не долее тридцати минут. Инквизиторы вскоре начали обходить это ограничение, заявляя, что, по существу, было только одно применение пытки и что каждый последующий тридцатиминутный сеанс являлся всего лишь продолжением первого. Либо подозреваемого могли пытать, чтобы получить ответ на один-единственный вопрос, а ответы на второй и третий вопрос оправдывали дополнительные сеансы пытки… На практике обвиняемого пытали до тех пор, пока он не изъявлял готовность сознаться” [Бейджент Ли. Указ. соч. С. 51—52] или не умирал. Католические монахи-доминиканцы, эти святые отцы, разработали целую систему пыток, которую собственноручно применяли к своим жертвам. Мы останавливаемся на этих страшных подробностях для того, чтобы могли лучше представить сегодня сущность папства, руководившего этой адской организацией, которая в отличии от Гулагов и концлагерей до сих пор так и не ответила перед судом человечества. Но Бог видит все и настанет день, когда с этих зверей, облаченных в тиары и рясы будет спрошено Самим Богом. Инквизиторы любили пытку огнём, при которой “Ноги несчастного заколачивали в колодку и, смазав подошвы маслом, поворачивали их к огню. Кожа трескалась от жара, кости обнажались при страшных криках мученика. Широко применялась и пытка водой, когда человека клали на стол в форме корыта, покрытого гвоздями, связывали его верёвками так, что они врезались в тело, затем, накрыв ему рот и нос мокрой тряпкой, медленно лили на нее воду. Непрерывная струя воды не давала жертве возможности перевести дыхание, она захлебывалась, кровь выступала у неё из носа и рта” [Барро. Указ. соч. С. 292]. При этих зверствах папские подручные, а часто и сами папы, которые собственноручно участвовали в пытках [Таксиль Л. Священный вертеп. К.: Политиздат, 1985. С. 238] “утверждали что они действуют в интересах обвиняемых, в интересах спасения их душ. Именно исходя из этих благочестивых побуждений, они-де были вынуждены карать еретиков решительно, безжалостно, беспощадно. Но эти кары — не зло, а „спасительное лекарство“, елей на душевные язвы — еретические воззрения обвиняемых. Инквизиция, утверждали богословы, не мстила, а спасала;… врачевала души заблудших овечек церкви” [Григулевич. Указ. соч. С. 129]. Наконец жертву (а инквизиция не оправдывала никогда [Григулевич. Указ. соч. С. 132]) приговаривали к тому или иному наказанию, наиболее распространенным из которых был костёр. При этом вместе с жертвой подвергались наказанию и все ее близкие, вплоть до третьего поколения. Дети лишались прав как на имущество отца, так и вообще гражданских прав. Они были обречены на нищенство и смерть [Le Manuel des Inquisiteurs, a l’usage des Inquisitions d Espagne et de Portugale. Lisbonne. MDCCLXII, p. 36]. Сожжение на костре еретиков обставлялось в городе, как великий праздник. За месяц до его проведения приходские священники оповещали верующих о предстоящем аутодафе, приглашая участвовать в нём и обещая за это индульгенции на 40 дней. Город украшался флагами, гирляндами цветов. “С зарей тюрьма инквизиции уже гудела точно улей. Заключенных, понятия не имевших об уготовленной им участи, о степени наказания, к которому они присуждены, ибо только на аутодафе они узнавали об этом, стража готовила к предстоящему торжеству, а вернее, экзекуции. Их стригли, брили, одевали в чистое белье, кормили обильным завтраком, иногда для храбрости давали стакан вина. Затем набрасывали им на шею петлю из веревки и в связанные руки вкладывали зеленую свечу. В таком виде осужденных выводили на улицу, где их ожидали стражники и „родственники“ инквизиторов. Особо злостных еретиков сажали задом наперед на ослов, привязывая к животным. Заключенных вели к кафедральному собору, где образовывалась процессия. В ней участвовали те же, что и накануне, теперь они несли штандарты приходов, затянутые в знак траура черной материей. Фискалы несли санбенито и куклы, вернее манекены, изображавшие умерших, сбежавших или непойманных еретиков, осужденных на костер. Процессия, участники которой пели траурные церковные гимны, медленно направлялась к площади, где должно было состояться аутодафе. Монахи и „родственники“, сопровождавшие заключенных, громко призывали их покаяться и примириться с церковью. Горожане наблюдали за процессией из окон домов или с мостовой. Следуя указаниям церковников, многие из них осыпали заключенных бранью. Однако запрещалось бросать в еретиков какие-либо предметы, так как практика показывала, что от такого метания могли пострадать не только жертвы инквизиции, но и сопровождавшие их солдаты из „милиции Христа“. Тем временем на месте аутодафе собирались светские и духовные власти и гости, занимавшие места на отведенных им трибунах, а также горожане, заполнявшие площадь. Любителей поглазеть на аутодафе всегда оказывалось предостаточно. С прибытием процессии заключенных усаживали на скамьях позора, установленных на помосте, несколько ниже почетных трибун. Вслед за тем начиналась траурная месса, за ней следовала грозная проповедь инквизитора, которая кончалась оглашением приговоров. Приговоры зачитывались по-латыни, заключенные с трудом улавливали их смысл, были они длиннющими, начинались цитатами из Библии и произведений отцов церкви, читались медленно. Если осужденных было много, то на оглашение приговоров уходило несколько часов. Аутодафе венчалось экзекуциями: одних осужденных облекали в санбенито и шутовские колпаки, других стегали плетьми, третьих стражники и монахи волокли на „жаровню“. „Жаровня“ располагалась на соседней площади, куда вслед за смертниками переходили церковные и светские нотабли и рядовые горожане. Здесь накануне сооружался эшафот со столбом в центре, к которому привязывали осужденного; завозились дрова и хворост, которыми обкладывался эшафот. Сопровождавшие смертников монахи и „родственники“ пытались в эту последнюю минуту вырвать у своих жертв отречение. О желании раскаяться осужденный мог дать знать только знаком, так как, опасаясь, что он будет агитировать перед народом в пользу ереси, его часто вели на казнь с кляпом во рту. Когда зажигался костер, особо уважаемым прихожанам предоставлялось почетное право подбрасывать в огонь хворост, чем они приумножали перед церковью свои добродетели. Хотя палачи пытались так устроить костер, чтобы он пожрал осужденного, не оставив и следа от него, эта цель не всегда достигалась. В таких случаях обуглившиеся останки рвались палачами на мелкие части, кости дробились, и это ужасное месиво повторно предавалось огню. Затем тщательно собирался пепел и выбрасывался в реку. Подобной процедурой инквизиторы пытались лишить еретиков возможности заручиться останками своих мучеников и поклоняться им. Если осужденный на костер умирал до казни, то сжигали его труп. Сожжению подвергались и останки тех, кто был посмертно осужден. В испанской и португальской инквизиции было принято сжигать на костре куклы, изображавшие осужденных (казнь in efigie). Такой символической казни подвергались осужденные на пожизненное заключение, а также бежавшие из тюрем или от преследований инквизиции ее жертвы. Костер использовался инквизицией и для другой цели — уничтожения сочинений вероотступников, иноверцев и неугодных церкви писателей. Считала ли инквизиция себя безгрешной, не способной осудить невиновного, бросить в костер ни в чем не повинного человека? Вовсе нет. Но „если невиновный несправедливо осужден, он не должен жаловаться на решение церкви, которая выносила свой приговор, опираясь на достаточные доказательства, и которая не может заглядывать в сердца, и если лжесвидетели способствовали его осуждению, то он обязан принять приговор со смирением и возрадоваться тому, что ему выпала возможность умереть за правду“” [Григулевич. Указ. соч. С. 142—145]. Сколько миллионов несчастных поглотила эта страшная папская машина. Эти цифры в разных подсчётах доходят до 50 миллионов. В течении 1260 лет инквизиторские костры полыхали в мире. Кстати сам институт инквизиции официально переименованный только в 1966 году (!!!) существует и сегодня (!). Но о его современной работе мы узнаем ниже в главе “Крестовый поход 2004 года” данной книги, а пока обратимся к другому детищу папства — Средневековым Крестовым походам.
Крестовые походы.
Время с 1098 по 1270 годы вошло в историю под именем: Эпоха Крестовых походов. Крестовые походы представляли собой военные экспедиции союзных войск европейских христианских держав в Палестину с целью отвоевания у мусульман Святой Земли, т.е. той земли где жил и проповедовал Христос. Восемь крестовых походов потрясли тогдашний мир. Инициатором и светочем этих массовых военных акций, в ходе которых погибли сотни тысяч не только мусульман, но и христиан, был папа римский. Что же заставило римского первосвященника инициировать походы войск христианских государей Европы в далёкую Палестину, обрекая подавляющее их большинство на гибель. Можно выделить несколько таких причин:
1). Фактический захват земель феодалов, отправившихся в поход. “К крестовому походу папу толкал и материальный расчет. Крестоносцы, владевшие землей, отдавали церкви вплоть до „благополучного возвращения из Иерусалима“ „осиротевшие земельные участки“, и эта „временная отдача“ приняла тем более широкий размах, что уходившие в поход в противном случае рисковали увидеть свои участки в руках крупных землевладельцев, оставшихся в Европе. Отдать церкви — означало при таких обстоятельствах защитить „осиротелую“ землю от рук соперника с надеждой получить её обратно при возвращении из крестового похода. Таким образом, церковь за годы крестовых походов накопила колоссальные земельные богатства, которые фактически остались в ее руках, так как крестоносцы редко возвращались благополучно обратно. Мало того, даже возвращавшиеся далеко не всегда могли вступить во владение своими участками, так как за время их отсутствия эти участки в качестве выморочных перешли во владение церкви” [Лозинский С.Г. История папства. М.: Политиздат, 1986. С. 108].
2). Избавление от опасных врагов в лице могущественных государей Европы. Крестовые походы были весьма кровопролитны, приводя к гибели не только лучший цвет дворянства, но и порой самих королей (среди них был, кстати, германский император Фридрих Барбаросса, в честь имени которого Гитлер назвал план нападения на СССР), большинство из которых было очень недовольно папским вмешательством в их внутренние дела и поэтому всегда стремившихся ослабить его. С обескровливанием же их государств, лучшие воины которых гибли в Палестине, а порой и они сами, попытки ослабить папский трон оставались безрезультатными [Григулевич. Указ. соч. С. 72].
3). Главенство над европейскими государями. Являясь инициатором и организатором крестовых походов, папа римский автоматически становился главой европейских монархов, действия войск которых он координировал при подготовке крестовых походов.
4). Поддержка культа святых, реликвий и паломничества. Мы помним, что папство, как религиозная система, в значительной степени базировалось на культе святых, вере в чудодейственность различных реликвий и мощей, а также, паломничестве. Завоевание же святых мест было прекрасной рекламой, подстегивающей все эти культы и традиции.
5). Обогащение. Значительнейшая часть награбленных на Востоке сокровищ отходила в папскую казну.
6). Поддержка суеверий и фанатизма. Папство прекрасно знало, что легче управлять темным, суеверно настроенным фанатичным народом, который мало о чём думает, не рассуждает, а представляет собой лишь тёмную серую массу, жаждущую крови, наживы и чудес. Жажду крови утоляла святая инквизиция, устраивая массовые “шоу” — аутодафе, а наживу и чудеса (рассказы о якобы великих исцелениях в святых местах) — крестовые походы.
7). Нужда в ореоле освободителя — “святом нимбе”. Выступая за организацию проведения крестовых походов, папа мотивировал её необходимость освобождением святых для каждого верующего мест, а также христиан, страдающих, якобы, под мусульманским игом. Папа римский выступал в роли, как мы бы сегодня сказали, борца за права и свободы человека, которые попирают другие люди, а этот образ всегда был очень популярным в народе. Как видим, все причины весьма расчётливые и хорошо продуманные, и уж тем более далёкие от духовности. Подлинное лицо крестовых походов было явлено в 1204 году, когда крестоносцы, вместо того чтобы идти освобождать от мусульман святую землю, захватили и варварски разграбили столицу христианской Византии — Константинополь.
Индульгенции.
Начиная с XII века папство изобретает и вводит в оборот особые грамоты — индульгенции. “Было провозглашено учение о том, что папа может по своему желанию разрешать то, что запрещено каноническими законами, а с соответственной мотивировкой ему предоставляется право разрешать и то, что запрещают „божеские“ законы. Таким образом, можно было получить разрешение на совершение любого греха или преступления, нужно было только внести определенную сумму в папскую казну. Эта искупительная сумма освобождала преступника от покаяния, ибо папа, согласно этой теории, очищает не только от наказания (poena), но и от вины (culpa). Исходя из этого учения, папа Климент VI (1342—1352) издал буллу, в которой „предписал“ ангелам рая переправить немедленно освобожденных им преступников из ада в рай: в аду должны были оставаться лишь те, которые не внесли „святой лепты“ в папскую кассу. Лишь богатые, как позже утверждалось в папской „Таксе“ отпущения грехов, могут стать чистыми и невинными голубями; бедняки лишены этой возможности, ибо они не обладают необходимыми средствами для своего искупления. Такое искупление грехов давалось на основании особого разрешения — папской индульгенции. Схоластика разработала целое учение об индульгенциях. Изображая индульгенцию как милость церкви к грешнику, авторы этого учения в то же время подчеркивали, что эта „милость“ не может предоставляться безвозмездно. Индульгенция должна была давать богу следуемое ему удовлетворение (satisfacito) за совершенный грех за счет „добрых дел“, которые накопились в большом числе в папской сокровищнице благодаря Христу, апостолам и святым. Из этой сокровищницы папа и мог черпать „добрые дела“, очищая и освобождая человека от грехов. Индульгенция „очищала“ не только уже совершенные преступления, но и задуманные. По существу, индульгенция была торговлей преступлениями, и папские агенты, распространяя по всему „христианскому миру“ индульгенции и зазывая в свою лавочку покупателей, тем самым фактически поощряли всякие преступления. „Если кто убьет отца, мать, брата, сестру, жену или вообще родственника, он очистится от греха и преступления, если уплатит 6 гроссов“. „Если один человек участвует в нескольких убийствах в одно и то же время и по одному и тому же случаю, он может очиститься от вины, если уплатит 30 турских ливров“. „Кто убил свою жену с целью жениться на другой, может получить отпущение, уплатив 8 турских ливров и два дуката“. Отпущение кровосмешения предоставлялось за 4 турских ливра. Содомский грех и скотоложство оценивалось в 36 турских ливров. Отпущение всякого рода грехов, „совершенных клириками с монахинями, в монастыре или вне его, с родственницами, свойственницами, духовной дочерью или какой-либо другой женщиной“, оплачивалось согласно таксе. Индульгенция, выдаваемая на три года, стоила 20 карлинов, на 5 лет — 40, на 6 лет — 50 и т.д. Индульгенции изготовлялись в массовом количестве; они были стандартны и безымянны и продавались оптом. Большими пачками, корзинами и сундуками рассылались они почти по всей Европе и зачастую отдавались на откуп светским хищникам и эксплуататорам. Одновременно с безымянными, предъявительскими индульгенциями, папская курия изготовляла специальные, индивидуальные, именные. То были индульгенции для привилегированных, для духовенства и знати. Эти индульгенции составлялись особыми специалистами, писались высоким стилем, каллиграфически, проверялись чинами всяких рангов, редактировались церковным начальством. С целью шире организовать это выгодное для папства дело, папская канцелярия разработала целый каталог преступлений и прейскурант отпущений за них. Результатом этой огромной работы явилась „Такса святой апостольской канцелярии“, памятник гнуснейшего обмана, хищничества, преступности одних, безумия, темноты и фанатизма других. Этот официальный документ, называвшийся коротко „Такса“, не дает возможности папству отпереться от своих злодеяний. Мало того, переусердствовавшие друзья католицизма постарались разрекламировать этот документ по всему миру. Так, в XV томе известного трактата „Океан права“, вышедшего в Венеции в 1583 г. под редакцией Цилеттуса, полностью помещена эта „Такса“ и написано специальное посвящение к ней, адресованное папе Григорию XIII, который был чрезвычайно тронут этим посвящением и высоко оценил работу Цилеттуса” [Лозинский. Указ. соч. С. 138—140]. История нам сохранила примеры вопиющих по своему смыслу индульгенций, в которых за деньги прощались любые будущие грехи. “Монахиня, неоднократно грешившая в своём монастыре, а также за пределами его и пожелавшая стать аббатисой, уплачивает штраф в размере 131 ливра 15 су… Священник желающий получить разрешение на сожительство с родственницей, уплачивает 76 ливров 1 су… Женщина, желающая приобрести отпущение и в то же время продолжать греховные сношения, уплачивает 87 ливров 3 су” [Таксиль. Указ. соч. С. 222]. Эта гнуснейшая торговля подрывала в людях веру в Бога любви и милосердия, и веру в Бога вообще. Ибо как можно верить Богу, церковь Которого торгует такими вещами.
При папском дворе.
Исследуя историю римских императоров, мы видели, какая страшная аморальность царила при их дворах. Но это был детский лепет по сравнению с тем, что творилось при папском дворе. “По признанию историков церкви, многие римские епископы были симонистами, убийцами, отравителями, чудовищами разврата, кровосмесителями, очень много было богохульников, еретиков, неверующих… Мы видим, что папа Либерий объявил себя арианином и подписал осуждение великого святого Афанасия… Бонифаций VIII обманывает ночными видениями и мнимыми божественными предостережениями своего глупого предшественника, Целестина, которого он старался таким образом побудить уступить ему место. Мы видим, что Лев X открыто смеется „над этой прекрасной сказкой о Христе“, которая принесла столько денег римской церкви… Достаточно сказать, что добродетель была до такой степени несовместима с папством, что Пий V сам говорил, что он начал отчаиваться в своём спасении, с тех пор как стал папой” [Гольбах. Указ. соч. С. 207, 208]. “Летописцы подробно рассказывают, как Октавиан (или Иоанн XII) превратил Латеранский дворец в публичный дом, как прятались от него добродетельные женщины, сколько он имел замужних любовниц, какие он устраивал оргии, как он пил за здоровье сатаны, во славу Венеры, как он в конюшне рукоположил своего любимца в епископский сан, сколько им было продано священнических должностей и т.д.” [Лозинский. Указ. соч. С. 83]. Целый промежуток папской истории X века называется “порнократией” или “правлением шлюх” [Гергей. Указ. соч. С. 81], когда власть захватило семейство одного из папских казначеев, благодаря своим красивейшим женщинам Теодоре и её двум дочерям Марозии и Теодоре Младшей. “Эти богатые и влиятельные жаждущие власти… женщины сажали на папский престол своих друзей, любовников, родственников. Не понравившихся им пап они без всяких проволочек свергали, убирали с дороги” [Гергей. Указ. соч. С. 81]. Папа Сергий III открыто жил с Марозией, которая родила от него сына, ставшего в ранней юности папой Иоанном XI. “О сожительстве Сергия с Марозией говорит не только летописец Лиутпранд, но и официальное жизнеописание пап „Liber pontificalis“ [Лозинский. Указ. соч. С. 81]. Со своим сыном папой Иоанном XI Мароция имела кровосмесительную связь [Таксиль. Указ. соч. С. 65] от которого имела сына!, которого также возвела на папский трон под именем Иоанна XII. “Иоанн XII, сын своего брата по матери, был изнасилован этой гнусной женщиной ещё задолго до того, как он достиг половой зрелости. Он втянулся в разврат, и Мароция вскоре обрела пылкого любовника” [Таксиль. Указ. соч. С. 66]. Древняя хроника пишет: “Обитель первосвященника стала местом разврата, приютом публичных женщин!… Римские женщины, как и чужестранки боятся входить в храм святых апостолов, ибо даже на ступенях алтаря это чудовище [папа] находит себе жертвы среди жен, вдов и девушек” [Цит. по Таксиль. Указ. соч. С. 67]. “В течение шести лет понтификата Пия V он занимался только казнями и пытками. Вид крови ему был также необходим, как простому смертному воздух. Среди многих историй, свидетельствующих о беспримерной жестокости этого чудовища, особенно выделяется горестный рассказ одного историка конца XV — начала XVI века. Молодую женщину редкой красоты фискалы инквизиции обвинили в том, что она содействовала побегу одной из своих сестер, примкнувшей к кальвинистам. Когда несчастную арестовали, она была на последнем месяце беременности. Ее бросили в страшное каменное подземелье, где она преждевременно родила. Несчастная мать, позабыв о страхе и своих страданиях, думала только о ребенке, которого она произвела на свет. Всю ночь она не спускала его с рук. На утро Пий V приказал привести ее в трибунал, хотя несчастная еле держалась на ногах. Зверь не сжалился над ней. Тщетно молодая женщина валялась у него в ногах и клялась, что о намерениях своей сестры ей стало известно только после оглашения приговора. Ни клятвы, ни слезы, не мольбы не тронули каменного сердца. „Исполняйте свой долг!“ — приказал он палачам-монахам. Трое доминиканцев тотчас набросились на молодую женщину, раздели донага и привязали к дыбе. Руки и ноги кольцами прикрепили к стене, так, что железо врезалось в тело почти до кости. Затем начали пытку водой. Но не успели в нее влить восьмую воронку, как у женщины изо рта хлынула кровь, и она потеряла сознание. Папа, воодушевленный зрелищем, приказал привести жертву в сознание и приложить раскаленную медь к самым чувствительным местам, а ноги подвинуть к огню. Несчастная издавала вопли, которые тронули бы тигра — ведь у тигров нет религии. Пытка над молодой и красивой женщиной доставляла садисту удовольствие. Заботясь о том, чтобы жертва не умерла сразу, святой отец распорядился отнести обвиняемую в подвал. Она не подавала никаких признаков жизни, лишь изредка слабо стонала. Но как только перед ней раскрылась тяжелая дверь, она ожила, вспомнив о ребенке. Она попыталась подняться на окровавленных, израненных ногах, но тут же упала. Ей пришлось долго кричать, прежде чем тюремщик вошел к ней. „Дайте ребенка“, — простонала женщина, показав на угол, куда положила тщательно закутанного младенца, перед тем как отправиться на допрос. Тюремщик бросил ребенка на руки матери. Когда она его раскрыла, то убедилась, что младенец мертв: он замерз. Прижав трупик к груди, женщина тут же скончалась. На следующее утро Пий приказал продолжить допрос и, к великому огорчению, узнал, что страдания женщины кончились. В тот же день агенты папы выяснили, что обвиняемую оклеветали. Но папа не наказал клеветников, а похвалил за усердие, хотя и снизошел к жертве, разрешив выдать труп женщины ее семье” [Таксиль. Указ. соч. С. 341—342]. Это лишь очень краткие иллюстрации того что было. Долгие столетия люди терпели эту власть, пока, наконец, не грянула Великая Реформация. Прибив 95 тезисов к двери одной из немецких церквей, монах Мартин Лютер бросил вызов всей папской системе, назвав её оплотом богоотступнических сил, исказивших до неузнаваемости Священное Писание. История Реформации не входит в задачу данной книги. Тех же, кто желает глубже познакомиться с этим великим процессом возвращения народов европейских держав к Богу и Его Слову — Библии, мы отсылаем к прекрасной книге христианской исследовательницы Библии Елене Уайт “Великая борьба”, в которой замечательно сочетается подробное изложение исторических событий с их глубоким духовным анализом. Конец Фиатирского периода приходится на 1798 год, когда генерал Наполеоновской армии сверг и пленил папу Пия VI [Гергей. Указ. соч. С. 286—287]. Тогда всем показалось, что тысячелетней системе папства пришел конец, и ей уже более никогда не возродиться.
II Раздел.
История пророческого периода на Руси.
Пещерные монастыри.
Сегодня на набережных Ялты, Алушты, Евпатории предлагается огромный выбор интереснейших экскурсий: Ливадийский дворец, Никитский ботанический сад, Мраморные пещеры и десятки других. Крым действительно очень богат памятниками истории. Но ряд из них остаётся почти вне внимания экскурсоводов и экскурсантов. И это связано не с тем, что они не достойны внимания, а с тем, что добраться до них можно только пешком, преодолевая тяжелейший подъём в горы, порой, буквально карабкаясь по кручам. Но тех, которые выдержали часовые подъёмы, ждёт незабываемая картина. На самой круче горы, выдолбленные в её скальных проёмах остатки средневековых, так называемых, пещерных, монастырей. Войдя под каменные своды и подойдя к окнам, выбитым в скале древними строителями, открывается незабываемая панорама крымских лесов и гор, раскинувшихся внизу вокруг на сотни километров. Здесь не видно больше никаких человеческих строений, не видно никаких следов цивилизации. Кажется, что время остановилось здесь. Что же заставило древних строить монастыри в столь неприступных безлюдных местах, да и вообще, как они появились на крымской земле? Эта интереснейшая история приводит нас к четвёртому пророческому периоду церкви — периоду Фиатиры, который оставил свои глубочайшие следы в истории нашей земли и народа. В VIII веке практически весь христианский мир раскололся на два противоборствующих лагеря. Причиной этого стало иконоборническое движение, описанное нами выше. Гонения византийских императоров на иконы и иконопочитателей привели к тому, что они были вынуждены искать убежища либо в других странах, либо в отдалённых провинциях Византии. К этому иконопочитателей призывал и Стефан Новый, один из руководителей этого движения. Стефан указывал местности, где почитатели икон могли найти убежище от гонений, а именно: области Евксинского (Черного) моря, епархия Зихии, города Никопсия, Боспор, Херсон и область Готии, далее — южная Италия, нижняя Ликия и острова Средиземного моря [Кулаковский. Указ. соч. С. 150]. Как видим, земли Крыма становятся одними из главных убежищ иконопочитателей. Таврида становится гнездом духовной оппозиции имперскому правительству [Кесмеджи П.А., Кесмеджи Г.П. Княжество Феодоро. Симферополь: Таврида, 1999. С. 9]. Именно к этому периоду и относятся основания пещерных монастырей Крыма [Шавшин. Указ. соч. С. 19; Кулаковский. Указ. соч. С. 151]. Кстати, они имеют поразительное сходство с монастырями Южной Италии и Сицилии, воздвигнутых иконопочитателями в это же время. Вообще пещерножительство, ведущее начало от египетской “Фиваиды” было весьма популярным, символизируя собой бегство от мира, захоронение себя в недрах гор в предвкушении вечной жизни. Поэтому дикие и величественные Крымские горы стали излюбленным местом для бежавших монахов, где они находили как защиту природную и территориальную от императора, так и обстановку, напоминающую им “Фиваиду” [Фадеева Т.М. Тайны горного Крыма. Симферополь: Бизнес-Информ, 1998. С. 40]. Безусловно, никакие гонения, чем бы они не были продиктованы, оправдать нельзя, ибо это насилие над личностью. Но какая всё же была разница между гонениями на христиан в первых веках христианской эры и изгнанием иконопочитателей. Первые стояли за чистоту христианского учения, вторые — за языческие пережитки, введенные в христианство при Константине. Первые христиане не претендовали ни на какую власть или деньги, вторые — защищали институт монастырей, приносящий им неисчислимые богатства и власть, которая ничего не имела общего с бескорыстием апостолов. Первые отстаивали принципы веры, вторые — суеверия. Кстати, даже сами православные учёные вынуждены открыто признать, что: “в среде иконопочитателей случалось проявление „крайностей“, впадание в своего рода „идолопоклонство“. Известны случаи избрания икон в восприемники (!) при Крещении. Бывало, что священные изображения использовались при приготовлении и причащении (!) Святых Тайн” [Сухоребров В.В. Крымский полуостров в иконоборческую эпоху // Православные древности Таврики. К.: Стилос, 2002. С. 76; Гайдуков Н.Е. Путеводитель по пещерным городам Крыма. М.: Альтекс, 1997. С. 7]. Главными пещерными монастырями того времени были Шулдан, Чилтер (в районе совр. села Терновка), Успенский (возле Бахчисарая), Челтер-Коба (у села малое Садовое), Инкерманский и Качи-Кальон (у села Баштановка) и ряд других. Кроме Успенского и Инкерманского, ставшими действующими в течении последних нескольких лет, остальные твердыни иконопочитателей по-прежнему лежат в руинах. Одним из главных пещерных монастырей был Шулдан (в пер. Отдающий эхо), расположенный в Шульской долине, поблизости от современного села Терновка и бывший, вероятно, резиденцией самого епископа [Дорогой тысячелетий. Симферополь: Крым, 1966. С. 78]. Чтобы попасть в монастырь, нужно, не доехав до Терновки (если следовать из Шульской долины), повернуть на север от дороги, где поднимаются поросшие лесом скалы. По склону ведёт зигзагообразная дорога, переходящая в заросшую, но проходимую тропу, которая и выводит к самому монастырю. И уже при подходе к этому средневековому памятнику начинает веять смертью, одним из ярких признаков которой является пересохший источник, снабжавший когда-то водой епископа и оставивший по себе следы в виде отверстия в скале, выточенного водой желобка да выемки в виде чаши. Пройдя совсем немного, мы видим вновь разрушения, вызванные самой природой. Громадный грот, в котором располагалась каменная лестница, ведущая в храм, обвалился и теперь ступени, по которым некогда шли изгнанные из Византии монахи, повисли в воздухе. Осторожно следуя далее вдоль скалы, мы попадаем в лабиринт пещер, частью естественного, а частью искусственного происхождения. Следуя через них, мы попадаем на своеобразный балкон, с которого открывается великолепный вид на Шульскую долину. Слева от балкона находятся остатки базилики (церкви), имевшей когда-то колонны, от которых сегодня сохранились лишь основания. Внутри базилики сохранились скамьи, венчаемые епископским креслом в алтаре [Фадеева. Указ. соч. С. 202]. Именно с этого кресла епископ вершил суд, отправлял письма в Константинополь, а так же слал письма, поддерживающие иконопочитательский дух в народе. Закрывая глаза, невольно мысленно переносишься в то время и становится как-то очень жаль этих давно ушедших в небытие людей: прихожан, слуг, воинов, самого епископа, которые тратили свою жизнь на отстаивание языческих преданий. Многие из них были, безусловно, умными и добрыми людьми, но дьявол ослепил их умы. Простые же люди были обмануты духовенством, уверявшем их, что они защищают истину, а на деле шла защита совсем другого. В полутора километрах от Шулдана находятся остатки монастыря Челтер, который, видимо, выполнял роль подсобного хозяйства, обслуживающего двор епископа [Дорогой тысячелетий. Указ. соч. С. 78]. Челтер насчитывает более 50 пещер, расположенных в четырёх ярусах. И вновь здесь видны, как и в Шулдане, красноречивые следы смерти: остатки зерновых ям, полустершееся изображение креста, церкви. Оба монастыря были разрушены во время монголо-татарского нашествия, хотя жизнь на руинах некоторое время ещё теплилась.
Епископ Иоанн Готский.
Во многом благодаря стойкости именно крымских иконопочитателей было восстановлено почитание идолов. Так крымский епископ готской епархии Иоанн встречался лично с императрицей Ириной, готовя VII Вселенский собор, на котором и было восстановлено почитание икон [Никитский А. Житие преподобного отца нашего Иоанна епископа Готского // Записки Одесского общества истории и древностей. Одесса, 1883. Т. 13. С. 28]. Более того, именно из-за Иоанна и его влияния был вынужден покинуть Константинопольскую кафедру патриарх Павел IV (780—784) [Сухоребров. Указ. соч. С. 78]. За свою деятельность Иоанн Готский был канонизирован. Однако, исследовав его деяния, трудно считать данного человека святым. “Епископ Иоанн, ярый иконопочитатель, был, естественно, врагом византийского иконоборческого правительства и императора. А поскольку Византия в это время уже искала союза с недавним противником — хазарами, ловкий политик Иоанн, по-видимому, стремился вбить клин между хазарскими и византийскими властями в Крыму. Он воспользовался антихазарскими настроениями народа и в 787 г. разжёг восстание, которому, по церковным источникам, он сумел придать антииконоборческую окраску… Однако достаточная веротерпимость хазар и, видимо, слабая в тот момент озабоченность Византии делами далёкой Таврики — „Готии“, привели к возможности сговора местной знати с хазарскими властями. Епископу дали возможность спастись бегством за море, а восстание было потоплено в крови его участников… В житии Иоанна Готского… проглядывают мало симпатичные черты самого Иоанна, который обманул и предал народ, вставший на борьбу против поработителей. Бесславный разгром восстания и бегство его вождя не только пошатнули в глазах населения горного Крыма престиж церкви (на это жалуются церковные деятели VIII в.), но и нанесли удар по её стремлениям верховодить в мирских делах. В горной Таврике не создалось церковно-феодального государства, подобного, например Черногории, где в течении столетий духовный глава — митрополит одновременно выполнял функции светского правителя и военного вождя. Со времени разгрома восстания церковь заняла по отношению к местной военной знати подчинённое положение” [Дорогой тысячелетий. Указ. соч. С. 55]. Как поведение епископа Иоанна, вначале вовлекшего народ в восстание, а затем бросившего его не похоже на первых епископов Крыма, которые учили свою паству любви и никогда не оставляли её, даже если им это стоило жизни. Мы специально так подробно остановились на этом восстании и фигуре епископа Иоанна. Во-первых, для того, чтобы, базируясь на сугубо историческом (а не идеологическом материале), показать, что собой на деле представляли те люди, которых некоторые церкви в силу чисто идеологической выгоды объявляли святыми, всячески приукрашивая их образы. Мы думаем, что если бы верующие знали подлинную историю, то они вряд ли бы захотели молиться Иоанну Готскому. Во-вторых, как плохо, когда церковь и её лидеры начинают вмешиваться в политические интриги. В конечном счёте, это всегда приводило в истории к падению авторитета церкви и её дискредитации в глазах людей, как было при епископе Иоанне. А главное, это порой отталкивает людей от Бога. В-третьих, это восстание ещё раз продемонстрировало желание государственной церкви, в данном случае, византийской, к политическому господству.
Аскольдова могила.
В то время, как в Константинополе и в Крыму иконопочитатели праздновали победу, далеко на севере зарождалось русское государство. Начало русской истории принято вести с 862 года, когда на Русь, в Новгород, прибыли по приглашению новгородских бояр три варяжских князя, три родных брата Рюрик, Синеус и Трувор. Первый из них и явился родоначальником династии Рюриковичей, правившей Россией до 1598 года. Столицей владений Рюрика, охватывающих северные славянские земли, был Новгород. Вторым центром восточных славянских племён был Киев. Ранняя история этих городов уходит в глубокое прошлое, комментируемое различными учёными весьма по-разному. Разбор темы образования русского государства не входит в задачу данной главы, поэтому мы отметим лишь, что, безусловно, до появления Рюрика в Новгороде существовала государственность, во главе которой длительное время стояла династия местных князей, ведущая свой род от князя Вандала, жившего, примерно, в VI веке по Р. Хр. Так же и в Киеве правила независимая династия, ведущая своё происхождение от Кия. Однако, ко времени Рюрика, обе эти династии вымерли. И потому новгородцы приглашают к себе на престол варяжского князя Рюрика, женатого на дочери Гостомысла, последнего представителя княжеской новгородской династии. На Русь Рюрик приходит со своей дружиной, среди которой выделялись два брата — Аскольд и Дир, славящиеся своим мужеством и независимостью, которая их привела к тому, что они ушли от Рюрика, направившись на ладьях по Днепру к Константинополю. По пути они проплывали мимо Киева, жители которого, лишившись своих князей, были притесняемы хазарами. Увидев силу и решительность варяжских братьев, они приглашают их к себе на престол. Аскольд и Дир оказываются действительно очень храбрыми и умными князьями. Они громят хазар, а в 860 и 866 годах совершают набеги на Константинополь результатом которых стало… крещение князей. Обстоятельства и причины этого события остаются неясными. Но как бы то ни было, “Окружная грамота патриарха Фотия, писанная в исходе 866 года к восточным епископам, служит достоверным подтверждением сего любопытного для нас известия. Россы, говорит он, славные жестокостию, победители народов соседственных и в гордости своей дерзнувшие воевать с империею Римскою, уже оставили суеверие, исповедуют Христа и суть друзья наши, быв ещё недавно злейшими врагами. Они уже приняли от нас епископа и священника, имея живое усердие к богослужению христианскому” [Карамзин Н.М. История государства Российского. В 4т. Ростов на Дону: Феникс, 1995. Т. 1. С. 107—108]. Летописи очень хорошо отзываются об Аскольде, подчеркивая и любовь к нему народа, что говорит, видимо, о действительном обращении этого некогда жестокого и гордого человека. Мы так же ничего не читаем о том, чтобы Аскольд насильственно вводил христианство в своих владениях, что ещё раз говорит о том, что этот его шаг носил не политический характер, как то мы увидим при Владимире. Так же в летописи новгородского епископа Иоакима говорится, что некоторые киевляне приходили жаловаться на Аскольда язычнику Олегу, ставшего преемником умершему в 879 году Рюрику [Татищев. Указ. соч. Т. 1. С. 56]. Эти киевляне, безусловно, состояли в языческой партии, недовольной принятием Аскольдом христианства. Но в то же время видно, что эти люди обладали влиянием, что вновь подтверждает то, что Аскольд не навязывал христианство и не гнал язычников, оставляя за каждым человеком право самостоятельного решения в духовных вопросах. Опираясь на язычников, Олег решает присоединить Киев к своим владениям. Собрав дружину, он отправляется по Днепру к Киеву. Прибыв туда, “спрятал он одних воинов в ладьях, а других оставил позади, а сам подошёл к горам, неся малолетнего Игоря (сын Рюрика, от имени которого и правил Олег — прим. А.О.). Далее, подплыв под Угорское, укрыв своих воинов, и послал к Аскольду и Диру, говоря им: „Придите к нам, своим родичам“. Когда же Аскольд и Дир пришли, воины выскочили из ладей… И убили Аскольда и Дира” [Повесть временных лет // Златоструй. Указ. соч. С. 45—46]. Иоаким добавляет о предательстве киевлянами Аскольда [Татищев. Указ. соч. Т. 1. С. 56]. В Киеве до сих пор сохранилось место, где было совершено это преступление. Сегодня оно так и называется: Аскольдова могила, и там расположен храм св. Николая (многие считают, что Николай — это имя Аскольда при крещении). Однако со смертью Аскольда христианство на Руси не умерло. Это подтверждает, в частности, то, что в дружине князя Игоря (912—945) было много христиан, которые приносили присягу в Киеве, в церкви св. Илии [Карамзин. Указ. соч. Т. 1. С. 127—128]. В 2003 году, 16 июля, будучи в Киеве, я посетил Аскольдову могилу. Находясь на этом месте, невольно подумалось, что стоило бы Аскольду применить те же методы по обращению народа, что сделает через 100 лет после него Владимир, и, наверное, жизнь его сложилась бы не так плачевно. Но плачевно ведь только на первый взгляд. Для вечности он, видимо, насколько мы можем думать, будет спасён. Князь Аскольд оставил пример одного из первых в истории невмешательств государства во внутреннюю духовную жизнь человека. Пример, который потонул в кровавых волнах Фиатирского периода церкви, когда Великий Духовный Вавилон и его дочери — отступившие церкви — умели властвовать только с мечом в руках.
Княгиня Ольга.
Примечательно, что оба языческих правителя Руси и Олег (879—912), и Игорь (912—945) погибли весьма неожиданным для себя и для всех образом. Один — от укуса змеи, выползшей из черепа коня (кстати, это летописное свидетельство, а не просто вымысел Пушкина, как это иногда считают), второго погубила собственная жадность и жестокость. “В лето 6453 (945)… сказала дружина Игорю: „Отроки Свенельда изоделись оружием и одеждой, а мы наги. Пойдём, князь, с нами за данью, да и ты добудешь, и мы“. И послушал их Игорь, пошёл к древлянам за данью. И прибавил к прежней дани новую, и творили насилие над ними мужи его. Взяв дань, пошёл он в свой город. Когда же шёл он назад, — передумал, сказав дружине своей: „Идите с данью домой, а я вернусь и пособираю ещё“. И отпустил дружину свою, а сам с малой частью дружины вернулся, желая большего богатства. Древляне же, услышав, что идёт снова, держали совет с князем своим Малом: „Если повадился волк к овцам, то выкосит все стадо, пока не убьют его. Так и этот: если не убьем его, то всех нас погубит“. И послали к нему, говоря: „Зачем снова идешь? Забрал уже всю дань“. И не послушал их Игорь. И древляне, выйдя из города Искоростеня, убили Игоря и дружину его, так как было их мало” [Повесть временных лет // Златоструй. Указ. соч. С. 53]. По смерти Игоря на престоле остался его малолетний сын Святослав при регентстве своей матери княгини Ольги. Фигура этой выдающейся женщины интересует нас, во-первых, в связи с распространением христианства на Руси, а так же, как пример того, как преобразует человека вера в Господа. Как из гордого, жестокого, злопамятного он становится силой Христа — добрым, мудрым и сострадательным. И история жизни княгини Ольги, задокументированная летописями, в том числе иностранными, являет собой тому яркий пример и контраст с императрицами Феодорой или Ириной. Итак, каков же был характер и нрав этой женщины до её обращения к Господу. После убийства мужа Ольга встала во главе державы, снедаемая чувством мести. Вскоре по убиении Игоря к ней пришли послы от древлянского князя Мала и сказали Ольге: “Мы убили твоего мужа за его хищность и грабительство; но князья древлянские добры и великодушны: их земля цветет и благоденствует. Будь супругою нашего князя Мала. Ольга с ласкою ответствовала: Мне приятна речь ваша. Уже не могу воскресить супруга! Завтра окажу вам всю должную честь. Теперь возвратитесь в ладию свою, и когда люди мои придут за вами, велите им нести себя на руках… Между тем Ольга приказала на дворе тюремном ископать глубокую яму и на другой день ехать звать послов. Исполняя волю ее, они сказали: Не хотим ни идти, ни ехать: несите нас в ладии! Киевляне ответствовали: Что делать! Мы невольники; Игоря нет, а княгиня наша хочет быть супругою вашего князя — и понесли их. Ольга сидела в своем тереме и смотрела, как древляне гордились и величались, не предвидя своей гибели: ибо Ольгины люди бросили их, вместе с ладиею, в яму. Мстительная княгиня спросила у них, довольны ли они сею честию? Несчастные изъявили воплем раскаяние в убиении Игоря, но поздно: Ольга велела их засыпать живых землею и чрез гонца объявила древлянам, что они должны прислать за нею еще более знаменитых мужей: ибо народ киевский не отпустит ее без их торжественного и многочисленного посольства. Легковерные немедленно отправили в Киев лучших граждан и начальников земли своей. Там, по древнему обычаю славянскому, для гостей изготовили баню и в ней сожгли их. Тогда Ольга велела сказать древлянам, чтобы они варили мед в Коростене; что она уже идет к ним, желая прежде второго брака совершить тризну над могилою первого супруга. Ольга действительно пришла к городу Коростену, оросила слезами прах Игорев, насыпала высокий бугор над его могилою” — доныне видимый, как уверяют, близ сего места — “и в честь ему совершила тризну. Началось веселое пиршество. Отроки княгинины угощали знаменитейших древлян, которые вздумали наконец спросить о своих послах; но удовольствовались ответом, что они будут вместе с Игоревою дружиною. — Скоро действие крепкого меду омрачило головы неосторожных: Ольга удалилась, подав знак воинам своим — и 5000 древлян, ими убитых, легло вокруг Игоревой могилы. Ольга, возвратясь в Киев, собрала многочисленное войско и выступила с ними против древлян, уже наказанных хитростию, но еще не покоренных силою. Оно встретилось с ними, и младой Святослав сам начал сражение. Копие, брошенное в неприятеля слабою рукою отрока, упало к ногам его коня; но полководцы, Асмуд и Свенельд, ободрили воинов примером юного героя и с восклицанием: Друзья! Станем за князя! — устремились в битву. Древляне бежали с поля и затворились в городах своих. Чувствуя себя более других виновниками, жители Коростена целое лето оборонялись с отчаянием. Тут Ольга прибегнула к новой выдумке. Для чего вы упорствуете? Велела она сказать древлянам: Все иные города ваши сдались мне, и жители их мирно обрабатывают нивы свои: а вы хотите умереть голодом! Не бойтесь мщения: оно уже свершилось в Киеве и на могиле супруга моего. Древляне предложили ей в дань мед и кожи зверей; но княгиня, будто бы из великодушия, отреклась от сей дани и желала иметь единственно с каждого двора по три воробья и голубя! Они с радостию исполнили ее требование и ждали с нетерпением, чтобы войско киевское удалилось. Но вдруг, при наступлении темного вечера, пламя объяло все домы их… Хитрая Ольга велела привязать зажженный трут с серою ко взятым ею птицам и пустить их на волю: они возвратились с огнем в гнезда свои и произвели общий пожар в городе. Устрашенные жители хотели спастися бегством и попались в руки Ольгиным воинам. Великая княгиня, осудив некоторых старейшин на смерть, других на рабство, обложила прочих данию” [Карамзин. Указ. соч. Т. 1. С. 131—132]. Видя переменившуюся после крещения княгиню, многие из народа так же стали склоняться в пользу христианства. Но сын Ольги Святослав оставался непоколебим в своих языческих воззрениях, несмотря на многочисленные усилия Ольги [Татищев. Указ. соч. Т. 1. С. 56—57]. Святослав всей душой презирал христиан и какие бы то ни было моральные устои, и если мать ещё сдерживала его поистине дьявольский нрав, то после её смерти Святослав показал себя, как истый потомок Олега и Игоря. Всё его правление — это нескончаемые войны, отличительной особенностью которых была ничем не объяснимая жестокость. Так при взятии Филипполя (современный город Пловдив в Болгарии), Святослав приказал “со свойственной ему бесчеловечной свирепостью посадить на кол двадцать тысяч оставшихся в городе жителей (!)” [Лев Диакон. История. М.: Наука, 1988. Книга 6, 10. С. 56]. Но несмотря на эти зверства, война с Византией складывалась для Святослава неудачно. И чем больше он жёг, пытал и насиловал, тем положение его войск ухудшалось. “Тогда диавол возмутил сердца вельмож нечестивых, начал клеветать на христиан, бывших в войске, якобы это падение войск приключилось от прогневания лжебогов их христианами. Он же настолько рассвирепел, что и единственного брата Глеба не пощадил, но разными муками томя, убивал. Они же с радостию на мучение шли, а веру Христову отвергнуть и идолам поклониться не хотели, с веселием венец мучения принимали. Князь же, видя их непокорение, особенно на пресвитеров ярясь, якобы, те чарованием неким людей отвращают и в вере их утверждают, послав в Киев, повелел храмы христиан разорить и сжечь и сам вскоре пошёл, желая всех христиан изгубить. Но Бог ведал, как праведных спасти, а злых погубить, ибо князь всех воинов отпустил полем к Киеву, а сам с немногими пошёл в ладьях, и на Днепре близ порогов напали на них печенеги и со всеми, бывшими при нём, убили. Так вот и принял казнь от Бога” [История Иоакима Епископа новгородского. Цит. по Татищев. Указ. соч. Т. 1. С. 57]. Из черепа Святослава печенежский князь Куря приказал сделать чашу, которую оковали золотом и из которой он пил вино [Лев Диакон. Указ. соч. С. 136].
Выбор веры.
После гибели Святослава и 8-летнего правления его сына Ярополка I (972—980) на киевский престол после переворота, в результате которого Ярополк был убит, вступил другой сын Святослава Владимир (980—1015). Человек, в правление которого была крещена Русь. Человек, который был причтен к лику святых. Человек, реформы и деяния которого ощущаются по сей день, во многом предопределив развитие России и особенно её духовную жизнь. Что же представлял собой этот человек и какова была его жизнь. Ярополк брат Владимира “был муж кроткий и милостивый ко всем, любящий христиан, и хотя сам не крестился народа ради, но никому не запрещал” [Там же. С. 57]. Власть в государстве захватили бояре, которые деля её ввергли страну в междоусобицу. Этой смутой весьма ловко воспользовался Владимир, который подкупил воеводу Ярополка Блуда, который согласился предать своего господина. Блуд уговорил Ярополка встретиться с Владимиром и заключить мир. Когда же Ярополк пришёл к Владимиру и “только вступил в двери, проткнули его два варяга мечами под пазухи” [Татищев. Указ. соч. Т. 2. С. 44]. Но Блуд напрасно ждал награды от Владимира. Последний по убиении Ярополка приказал убить и Блуда, являвшегося свидетелем его братоубийства. Ещё более отвратительно поступил Владимир с женами Ярополка. Еще при жизни последнего он сватался к красавице Рогнеде, дочери полоцкого князя Рохволда. Но Рогнеда отказала Владимиру, избрав Ярополка. На это “Владимир весьма оскорбился и собрав войско подступил внезапно к Полоцку. Взяв город он убил Рогволда, его двух сыновей на глазах Рогнеды, а затем изнасиловал её саму, насильно взяв в жены” [Карамзин. Указ. соч. Т. 1. С. 151]. Но этого ему показалось мало. Он надругался и над мёртвым братом. Ибо “После убиения Ярополка взял Владимир к себе жену Ярополкову грекиню, бывшую прежде черницей… Оная была тогда беременна (от Ярополка)… и совокупился с нею Владимир не по браку и осквернил семя брата своего” [Татищев. Указ. соч. Т. 2. С. 45]. Вскоре у неё родился сын, названный Святополком, бывший сыном Ярополка, но считающийся сыном Владимира. Святополк явился настоящим детищем, которое могло породить это вопиющее преступление. Став взрослым и взойдя после Владимира на престол он умертвит несколько своих братьев и ввергнет страну в пучину гражданской войны. Вообще исследуя русские летописи тех лет удивляешься их многому сходству с событиями библейских книг Царств и Паралипоменон. Но это будет позже, а пока Владимир сел на киевский престол. Уже с первых своих шагов Владимир показал, что став Великим князем, он остаётся тем же Владимиром — жестоким и похотливым. Более того, эти качества только усилились в нём. “Повесть временных лет” сообщает: “И был Владимир побеждён плотским вожделением, и были у него жены: Рогнеда, которую посадил он на Лыбеди, где ныне стоит сельцо Предславино; от неё он имел четырёх сыновей: Изяслава, Мстислава, Ярослава, Всеволода и двух дочерей; от гречанки имел он Святополка, от чехини Вышеслава, а ещё от одной — Святослава и Мстислава, а от болгарыни — Бориса и Глеба; а наложниц у него было 300 в Вышгороде, 300 в Белгороде и 200 на Берестове в сельце, которое называют ныне Берестовое. И был он ненасытен в блуде, приводя замужних женщин и растляя девиц” [Повесть временных лет // Златоструй. Указ. соч. С. 58]. Древние летописцы недаром сравнивают его с Соломоном. Многочисленных наложниц привозил к себе князь из походов, громя окрестные племена и страны. После успешной войны всегда приносились жертвы языческим богам, главное капище которых во главе с Перуном стояло в центре Киева. Об одном из таких зловещих благодарений богов князем сообщает летопись: “В лето 6491 (983 г. — прим. А.О.). Пошёл Владимир против ятвягов, и победил ятвягов и взял землю их. И пошёл к Киеву, принося жертвы кумирам с людьми своими. И сказали старцы и бояре: „Бросим жребий на отроков и девиц, на кого падёт он, того и принесем в жертву богам“. Был тогда один варяг, а двор его стоял там, где теперь церковь святой Богородицы, которую построил Владимир. Пришёл тот варяг из греческой земли и исповедывал христианскую веру. И был у него сын, прекрасный лицом и душой. На него и пал жребий… И посланные к нему, придя сказали: „На сына твоего пал жребий, избрали его себе боги, дабы мы принесли жертву богам“. И сказал варяг: „Это не боги, а — дерево. Сегодня есть, а завтра сгниёт. Не едят они, не пьют, не говорят, а сделаны человеческими руками из дерева. Бог же один, Ему служат греки и поклоняются. Сотворил Он небо и землю, и звезды, и луну, и солнце, и человека, и предназначил его жить на земле. А что сделали эти боги? Сами они сделаны. Не дам сына своего бесам“. Посланные ушли и поведали обо всем людям. Они же схватили оружие, пошли на него и разнесли его двор. Варяг же стоял в сенях с сыном своим. Сказали ему: „Отдай сына, да отдадим его богам“. Он же ответил: „Если боги они, то пусть пошлют одного из богов и возьмут моего сына. А вам какая нужда?“ И подсекли под ними сени, и так убили их” [Повесть временных лет // Златоструй. Указ. соч. С. 60]. По приказу Владимира в Киеве был сооружён истукан бога Перуна с серебряной головой, который был поставлен на теремном дворе возле которого, как говорят летописи, земля “осквернялась кровию жертв” [Карамзин. Указ. соч. Т. 1. С. 154]. Не менее богатая статуя кровожадного Перуна была поставлена им в Новгороде. В 1975 году Боровской Я.Е., Толочко П.П. и В.А. Харламов раскопали в Киеве под домом №3 по Владимирской улице фундамент небольшого и весьма своеобразного сооружения, оказавшегося остатками того самого капища, которое воздвиг Владимир в 983 г. х. э. [Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси. М.: София, Гелиос, 2001. С. 408, 410]. В капище располагались статуи семи верховных богов: Перуна (бог грозы), Стрибога (бог неба), Макоши (богиня земли), Семаргла (бог растений и корней), Дажьбога (бог белого света) и Хорса (бог солнца). Капище было сооружено на месте христианской церкви, построенной княгиней Ольгой и разрушенной затем Святославом [Боровский Я.Е. Мифологический мир древних киевлян. К., 1982. С. 48]. Капище имело форму неправильного цветка. “Древний киевлянин, стоявший перед новым капищем, видел целую космогоническую систему: слева от него были божества неба, земли и растительной силы, справа, к югу от Перуна, — божества света (блага) и солнца, а в центре — огромный дубовый, украшенный золотом и серебром идол бога грозы, ставшего покровителем князей и дружины, главного бога государства. К югу от кумирни находился большой жертвенник” [Рыбаков. Указ. соч. С. 412]. Этот пантеон так же утверждал княжескую власть, ставя на первое место Перуна (покровителя князя). Этот пантеон так же был призван сдержать растущее влияние христианства. Академик Рыбаков Б.А. тонко замечает, что “к тактичности волхвов, создав